Дата в игре: Зима 2017 — 2018       Рейтинг: 18+       Система: эпизодическая

влог форума

» Закончен аватарочный флешмоб и мы объявляем начало голосования. Так же мы закрываем лотерею и поздравляем всех, кто выполнил задание! Список заданий открыт и все могут посмотреть, мимо чего их пронесло. А мы продолжаем работу над форумом, оставайтесь с нами!


» Перевод времени! В игре теперь зима 2017 – 2018 года!

Сладость или гадость? Мы открываем лотерею и традиционный аватарочный флешмоб. Счастливого Хеллоуина!


» Внимание! Стартовала новая сюжетная ветка, все желающие могут записаться, или учитывать её в своих личных эпизодах! Кроме этого мы снова открываем акцию на шпионов!


» Друзья, АМС работает над обновлением сююжетных веток и функционала форума, в связи с чем, нам нужны ответы на некоторые вопросы. Будем рады вашим ответам.


» АМС требуется твоя помощь! Да-да, именно твоя. Мы ищем модераторов.


» Внимание! Стартовал сюжет для Лиги Справедливости и остальных желающих! Продолжается упрощенный прием в честь дня рождения форума! Акция продлится до 11.08. Это не все сюрпризы, оставайтесь с нами!


» Упрощенный прием в честь дня рождения форума! Акция продлится до 11.08. Проходите, не снимайте обувь и чувствуйте себя как дома!


» Завтра наш официальный День Рождения, но уже сегодня вас ждут сюрпризы. Мы подвели итоги сюжета и добавили две информационные темы: инфографика и организации. Это не все сюрпризы, оставайтесь с нами!


» АМС обращает внимание игроков на изменения в правилах про упрощенный прием. Внимание, все твинки подлежат обязательной регистрации.


» В честь выхода Wonder Woman в прокат, мы объявляем упрощенный прием на весь каст фильма, а так же комиксов. АМС просит воздержаться от спойлеров в ближайшую неделю.


» В честь выхода INJUSTICE 2, мы объявляем упрощенный прием на всех персонажей, которые присутствуют в игре


» Если у тебя появилось желание надрать задницу ангелу или демону, а может быть стать их должником, тогда тебе срочно надо записаться в «Deception Point». Забудь про плату в виде своей души, они могут забрать у тебя нечто большое.


новости игры

Декабрь


» Интриги на политической арене всё набирают обороты. Международный терроризм подходит к своим акциям устрашения всё с большей фантазией, и вместо простого убийства неизвестного широкой общественности физика разыгрывает не очень красивую, но весьма кровавую драму, в которую оказывается втянута доктор Сноу. И всё бы, может, пошло, как и задумывалось, если бы операция не привлекла внимание британской разведки.


» Когда Мелеос придумал и создал Басанос, он не знал, что из этого выйдет — но не вышло по обыкновению ничего хорошего. Обладающие собственной волей к жизни, карты стали страстно желать свободы.
Многократные попытки, однако, так ни к чему и не привели; даже отчаянный порыв использовать Люцифера провалился. Но теперь у колоды всё же есть шанс получить желаемое: когда Маг оказался связан со Жрицей.


» Шпионские игры изящны только на экранах кинотеатров. Когда же на одном человеке на самом деле сходится интерес сразу трёх разведок от трёх различных стран, ему остаётся не такой уж и богатый выбор - либо застрелиться самостоятельно, не оставив посмертной записки, чтобы навсегда унести тайны с собой в могилу, либо довериться милости провидения. Особого шарма ситуации добавляет то, что провидение со свойственным себе юмором милость решает представить дьяволом, работающим на Mi-6.


» "Плавящая чума" постепенно захватывает Землю, мало интересуясь попытками человечества остановить её распространение. Повсеместное использование высоких технологий на этот раз сработало против их создателей; спустя всего два месяца после регистрации первого заражения вирус добирается через океан и до России, занимая всё новые вычислительные мощности. Благодаря его вмешательству весь мир оказывается под угрозой ядерного удара, поскольку военные больше не могут повлиять на системы запуска; агенты десятка спецслужб пытаются придумать способ разрешить эту ситуацию с минимальным числом жертв.


» Кажется, что после патрулирования ночных улиц Готэма удивляться чему-нибудь невозможно, особенно когда дело касается виртуальных пространств, где самое страшное, что может случиться - бесконечный цикл. По крайней мере, для двух программистов, каждый из которых в одиночку способен взломать информационные системы Пентагона за утренней чашечкой кофе. Но у вируса, проникающего сквозь любые щели, другое мнение: ему нужно всё больше вычислительных мощностей, и только запущенная система отлично подойдёт для его целей.


Ноябрь


» Несколько месяцев назад архангел Михаил, неудачно воскрешённый пародией на Творца, был вышвырнут тёмным клинком Люцифера в неизвестность. Бардак в мультивселенной и пустующий трон Бога - веская причина попытаться найти его; однако никто не знает, что именно может таиться в черноте карманного измерения, ведь тварь, считающая себя Яхве, порядком ослаблена - но не мертва.


» Под очевидным всегда может найтись двойное дно. N-металл - одна из величайших загадок и для Земли, и для Танагара. Его существование противоречит половине физических законов и самой, возможно, задумке метавселенной, и появление его никогда не было случайностью. Но настоящий смысл его присутствия в их жизни, пожалуй, ни Ястреб, ни его бывшая супруга никогда не смогли бы даже предположить, если бы не вмешательство дьявола.


» "Чёрные Ястребы" больше не существуют, полковник Линкольн считается умершим, а спецагенты работают, на кого и где придётся. По меньшей мере, такова официальная версия событий. Однако при этом одновременно двое некогда связанных с "Чёрными Ястребами" людей обнаруживают недавно установленные системы слежения - и едва ли это простое совпадение. Но кому и зачем вообще может потребоваться контролировать распущенный отряд?


» Герой должен оставаться героем всегда - а то, что творится за пределами геройской жизни, принято ограждать от чужих взглядов, даже если это товарищи по команде. Но порой события, не относящиеся к рабочим будням, набирают такие обороты, что утаить их очень сложно, и случайная вспышка гнева может приоткрыть личные тайны, о которых не принято распространяться.


» Казалось бы, какая связь может быть между Иггдрасилем, архангелом Михаилом, недавно погибшим агентом британской разведки и двумя женщинами из Лиги Справедливости? Но у вселенной странное чувство юмора, и ответ на этот вопрос упрятан в золотое яблоко из садов Идунн - вот только до них нужно ещё суметь добраться.


» Говорят, многие знания - многие печали. Распутанный клубок прошлого, таивший в себе пятнадцать миллиардов лет событий и перерождений, переворачивает половину мультивселенной с ног на голову. И приводит к весьма неожиданным кадровым перестановкам в Аду.


» Иногда следовать воинскому долгу - не лучшее, что можно придумать. Самоотверженное решение Картера Холла вернуться на Танагар без ведома супруги заставляет начать вращаться шестерёнки событий, которые неизвестной силе удалось остановить на много миллиардов лет. Тайны прошлого, пролежавшего в забвении почти пять тысячелетий, способны полностью изменить расстановку сил в мультивселенной.


Октябрь


» Иногда темнейшую ночь года согревают не просто кострами, но кострами по учениям самого Торквемады, сжигая для большего тепла еретиков и оккультистов. И всё, на что остаётся надеяться в таком случае магу, примотанному к столбу - так это на собственную хитрость и помощь одной летучей мыши.


» Опасно раскачавшееся равновесие вселенной заставляет многих желать большего, чем обычно. Ночь Хеллоуина ведьмы называют Самайном. Темнейшая - так говорят - ночь в году, когда нечисти дано право резвиться среди живых; ночь горящих костров - и ночь Дикой Охоты, мертвецов с призрачными гончими, которой жаждется весь мир уронить в белую зиму.


» И даже на обычной школьной экскурсии с океанологом всегда есть шанс оказаться по уши в крупных неприятностях, ведь океан - живой, и он не любит, когда ему причиняют боль. Как не любит и его король.


» Вирус прорастает в технологиях Земли всё глубже, захватывая не только системы искусственного интеллекта или "умные дома", но и сервера игр с миллионными аудиториями. Хотите посмотреть на Чудо-Женщину, которой приходится стать бардом? Надевайте очки виртуальной реальности - и присоединяйтесь.


» Высокие технологии - не всегда благо. На Землю попадает вирус, превращающий технологические импланты и органику в одно целое; поражено огромное количество управляющих узлов - от школ и больниц до военных объектов с ядерным вооружением. Микробиологи и биоинформатики ВОЗа близки к панике и объявлению эпидемии "плавящей чумы".


» В городских легендах и слухах порой возникает странный и мерзкий шепоток, который говорит о той грани недопустимого, что пугает даже бывалых наёмников. О культе, про который не принято говорить и думать, ибо он настолько мерзок, что даже его упоминание вызывает отвращение.
О культе, в котором плоть человеческая превращается в хлеб.


Сентябрь


» На Земле не так много мест, которые человек со свойственным себе любопытством ещё не успел исследовать, и довольно большая их часть лежит в океанических глубинах. Однако есть тайны, которым на самом деле следовало бы оставаться погребёнными - быть может, древние святилища утонули вовсе не просто так? Но когда такая мелочь останавливала археологов.


» Агентам британской разведки всегда была свойственна некоторая доля пафоса в стратегических решениях, и Египту, ставшему плацдармом для встречи двух солдат, сражающихся за одного заложника, можно лишь посочувствовать.


» Не всему, что видят глаза, следует верить, и иногда только дружеская помощь может помочь вырваться из лабиринта иллюзий. Даже если эта помощь - Лассо Истины, затянутое для убедительности петлёй на шее.


★ топы

DC: Rebirth

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » DC: Rebirth » Дневники памяти » They say [First of the Fallen, Shiera Sanders]


They say [First of the Fallen, Shiera Sanders]

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

http://sh.uploads.ru/av3ig.png

» игроки: First of the Fallen, Shiera Sanders.
» место: Earth-Prime; США, пустыня Мохаве, окрестности одного из опустевших посёлков-призраков.
» время действия: 19 декабря 2017 года; вечер, ближе к закату.
» описание: когда Мелеос придумал и создал Басанос, он не знал, что из этого выйдет — но не вышло по обыкновению ничего хорошего. Обладающие собственной волей к жизни, карты стали страстно желать свободы.
Многократные попытки, однако, так ни к чему и не привели; даже отчаянный порыв использовать Люцифера провалился. Но теперь у колоды всё же есть шанс получить желаемое: когда Маг оказался связан со Жрицей.

+1

2

Ноэма не знала, что за история связана с колодой, силу которой она получила, взяв монету у Люцифера. Карты молчали, а мать рассказывала, но знала она далеко не всё. Не знала она и истории создания колоды.

— Чуть выше голову, лорд и отлепите свой взгляд от моей помощницы, а то я подрисую вам бороду и остроконечный колпак! — Художник шутил, но натурщик мальчишески усмехнулся и подмигнул рыжей девушке, смешивающей лазурь с сажей, чтобы цвет был похож на цвет глаз натурщика. Он был гораздо беспокойнее брата, вертелся, норовил заглянуть в свиток, который ему вручили для антуража, покопаться в артефактах, разложенных на столе и засыпать артефактора вопросами.
— Рисуй, — беззаботно откликнулся он. — Так забавнее.

Бестелесные сущности притихли и в в последнее время не докучали подругам, но если бы девочки знали, что Басанос задумали, они предпочли бы побеспокоиться.

Просыпаться было тяжело, словно с похмелья. Жены рядом не было — и это было необычно. Ещё необычнее было ощущение собственной силы, от которой за половину месяца он успел изрядно отвыкнуть. Оторвав голову от подушки, дьявол мутными глазами посмотрел на ободранные и поросшие какой-то травой обои. Подушка от такого бесчеловечного обращения рассыпалась в прах. Кровать просвечивала реечным дном сквозь полуистлевший матрас. Духота стояла такая, что падший ангел подумал об аде и его печах, уничтожающих души, чтобы из них делать для демонов изысканный наркотик. Какому смертнику вздумалось шутить с владыкой?
Воздвигнувшись во весь свой огромный рост, падший ангел едва не приложился головой о деревянную балку. Крылья за спиной привычно дёрнулись, помогая совести Бога удержать равновесие. Под босыми ногами скрипел песок, перемешанный со щепками и битыми стёклами, моментально впившимися в ступни, но дьявол не обратил на это внимания, настолько изумили его крылья. Выбравшись из полуразвалившегося домика, стоящего на отшибе, он мысленно потянулся к жене. Конечно же, она была где-то рядом, в последнее время они не разлучались надолго — после громадного срока без возможности любить открыто и искренне, они каждую минуту вместе считали счастьем.
Огромные массы песка вокруг давали понять, что брошен не единственный дом. Бредовость ситуации была настолько велика, а Морфей от неё настолько далёк, что дьявол даже заинтересовался происходящим. Расправив крылья, он поднялся в воздух, чтобы осмотреться и понять, где они, а, главное, где Эра. Беглый осмотр показал, что они недалеко от Вегаса, а город заброшен, судя по архитектуре, годах в семидесятых прошлого века. Нашлась и Эра, солнце золотом заливало её крылья. Вороном рухнув вниз, он опустился прямо перед ней. Выглядел он встревоженно и заинтригованно.
— Твои ставки, кто шутит с нами? — Ласково спросил он, привлекая её к себе. — Судьба, или мечта английского математика?
Со стороны засыпанной песком стоянки раздался паскудный детский смех, который и стал ответом на вопрос.
— А сейчас ты откроешь глаза, — проговорила девчонка с золотыми волосами.
И он послушно открыл их. Он был распят, тяжёлые кандалы надёжно удерживали падшего ангела у холодной каменной стены.
— И сейчас самый момент спросить о том, где твоя жена, — Продолжала девчонка.
— Где? — Его голос не предвещал ничего хорошего Невинности.
Невинность молчала.
Ярость полыхнула жгучим цветком, но использовать её он не смог. Попробовав дотянуться до Эры, он понял, что слеп. Жестокий удар заставил его дёрнуться, но это было всё, на что он был способен сейчас. Новый удар отправил его обратно в заброшенный город. Жена стояла перед ним, а он сжимал её в объятьях, укутывая крыльями, чтобы песок и палящее солнце не мешали им.

+1

3

Не закрывай глаза —
На засохших губах распустились цветы.
Иди на свет. ©

Просыпаться было тяжело: во рту было сухо, как после хорошей пьянки, а в голове шумело водопадом. Кое-как приняв вертикальное положение, женщина спустила ноги с постели, прижала обе ладони к лицу, что-то пробормотала, пытаясь собрать по частям ощущения, но не получалось. С трудом справившись с желанием упасть обратно, она убрала руки, повернула голову, привычно пытаясь найти рядом супруга.
Застеленная кипельно-белою простынью кровать была пуста, и на ней явно не спал никто, кроме самой валькирии. Вторая подушка была нетронутой. Недоумённо коснувшись наволочки кончиками пальцев, Эра почувствовала лёгкую прохладу, и её красивое лицо на мгновение приобрело совершенно растерянное выражение.

Затем в её сознание царапнулось что-то новое. Почему белое, а не багряное?
Отвернувшись, жрица постаралась сфокусироваться на обстановке странной комнаты; всё очень знакомое… И всё очень неправильное. Небольшая прикроватная тумбочка с маленьким светильником, на которой лежала раскрытая книга; стул с брошенным на него платьем. И светлые, светлые стены, едва заметно отливающие в голубой. Подавив крик, застрявший в горле, дева битв медленно встала и подошла к окну, подняла штору, впуская в комнату солнечный свет.
Вашингтон.
Она снова была в Вашингтоне.
Белиала не могло быть здесь — потому что здесь должен был быть Катар.

Женщина прижалась лбом к холодному стеклу. Она не закричала вслух, но её болезненное отчаяние, сотканное в золотую вспышку пламени, мгновение чудовищно ярко сияло в огромных зелёных глазах, каким-то чудом лишь не обернув в пепел весь остальной мир. Затем она выдохнула, резко отвернулась, сжала раскалывающуюся голову руками, запуская в волосы пальцы, и волей, что давно была крепче железа, заставила себя мыслить здраво.

Что бы с ней не случилось, силы остались при ней.
Настежь распахнув окно, женщина забралась на подоконник, спустила ноги вниз, на улицу, полностью подставляясь холодному воздуху, и закрыла глаза. Воздух рвал её перья и густую медь локонов, но, замерзая, она могла думать куда лучше — не оставалось сил на истерику, только взвешенное, яростное желание понять, что произошло. Её первый страх сменился гневом — на мир вокруг, на неведомого врага, на себя саму.
Обратившись в мысль, в желание, чище которого не существовало, Эра потянулась к супругу.

Сознание раздвоилось, затем растроилось, затем вовсе брызнуло в осколки; казалось, что ей вдруг потребовалось объять целую вселенную.

Под ногами скрипнул золотой песок, и валькирия внезапно осознала себя стоящей посреди пустыни, в заброшенном городе, укрытой чужими крыльями. Её первым желанием было вырваться, оттолкнуть прочь мужчину, что посмел коснуться её, возвращая себе свободу, но наотмашь в лицо ударил до боли знакомый горький запах длинных тёмных волос — Эра мгновенно усмирила собственную ярость.
— Милорд?
Это было странно. Она чувствовала его… И не чувствовала одновременно.
Он был неправильным, нецельным; в нём чего-то не хватало.
И весь мир вокруг тоже был неправильным. Даже она сама была неправильной.

Женщина всплеснула белыми крыльями, взяла в обе ладони лицо дьявола и буквально силой заставила встретиться с ней взглядом — и не было тьмы, ставшей ей уже по-своему родной. Вот, чего ей не хватило — тьма плескалась за пределами её восприятия, отрезанная от своего хозяина неведомой рукою; и это ужасало.
Острые ноготки девы битв с силой впились в обнажённые плечи супруга, отрезвляя его колючей болью.
— Позови меня. Я пытаюсь найти тебя, но всё рассыпается, как песок, как снег. Позови, я приду сама. Нас здесь нет, мы где-то ещё.
Её горячий шёпот летел над песками. "Нас нет..."[NIC]Era[/NIC]

+1

4

Он сжимал её в руках, отчётливо понимая, что перед ним призрак. Она была настолько реальна, насколько это можно было представить, реальнее зыбких миражей города в пустыне, он касалась его причиняла боль своими руками, словами же повергая в смятение.
«Нас нет» — шептал песок, а дьявол пытался понять, что с этим делать. Его силы не отзывались — ни одна из них, но он всё ещё был собой и мог здраво соображать. Мог ли?
Басанос. Он помнил и смех, который на мгновение выдернул его в другое место и само место он тоже помнил, такое невозможно забыть сразу, а если очень захочется — вот она, боль, ищет дорожку к его разуму. Что этим ублюдочным картам нужно? Это было связано с ним самим и его Эрой, которую он удерживал в руках и которая была настолько же неправильной, насколько вся сложившаяся ситуация. Он посмотрел в глаза призрачной жрице, надеясь увидеть отголосок света, чтобы воспользоваться хотя бы заёмной силой, чтобы получить её всю. Света не было, были лишь болотные глаза, заставляющие его терять разум и вожделеть то тело, которое он держал в руках. Что ж, это тоже сила.
Поцелуй вышел жестоким с резким металлическим привкусом крови, которая дала ту малость, что была необходима. Отклик едва уловимый, но отчаянный, коснулся разума жрицы. Если у неё и оставались сомнения в том, что случилась беда, то теперь места им не было.
Призрак рассыпался песком в его руках, оставив на плечах отметины своей реальности, а боль в мозгу, на время отошедшая на второй план из-за адреналина, вспыхнула с новой силой, словно в наказание за дерзость и попытку вырваться. Где-то сзади деревянное колесо стукнулось об остатки асфальта. Круто развернувшись, чтобы успеть уловить источник звуков, падший ангел вновь оказался во тьме. Холодная стена утихомиривала боль в спине, которая тоской по крыльям ввинчивалась в лопатки. Подавив желание вновь воззвать к своим силам, дьявол осмотрелся. Башня была огромна, даже он чувствовал себя маленьким в сравнении с ней: он висел над пропастью, а вверх уходила лестница, теряясь где-то за гранью видимости. А на площадке перед ним сидела девчонка с золотыми волосами, что-то не сильно приличное вырезая на полу перед собой осколком камня.
— Не слишком похоже, — скованный натурщик цеплялся за все возможные пути понять, что происходит и зачем они с Эрой картам.
— Я подрисую колпак и бороду, — пообещала девчонка и швырнула острый осколок прямо в него. Камень вошёл в бедро, раздробив кость, а за спиной девочки встала фигура в капюшоне и с косой. Её голос пульсировал в висках похмельной болью.
— Красный. — Произнесла она, — нужно больше красного. Алые одежды, — и она растворилась в тени.
— Прости, — развела руками Невинность. — Красный и впрямь нужен. Не мантия, пожалуй, ты же не Император!
Царапины, оставленные призрачной женой, стали кровоточить. Дьявол прикрыл глаза, в надежде сосредоточиться и отключиться от боли.

А вновь открыв их, обнаружил, что стоит под душем, который почему-то ещё функционировал, не взирая на то, что город простоял без людей почти тридцать лет. Вода была ржавая и холодная, но смывала головную боль и отупление мохавского полудня. Девчонка сказала, что нужно красное, значит будет красное. Нужно понять, что Басанос хотят от них. И нужно найти Эру. Если они показали её ему, если дали возможность позвать её, значит она тоже нужна им во плоти. От одной мысли о том, что ей достанется та же пытка, что и ему, становилось нестерпимо. Он должен найти её.
Подхватив алый хитон, плащом опавший между крыльев, дьявол стремительно вышел на улицу, в раскалённый добела песок. И его ни разу не встревожила мысль о том, что в это время года в Мохаве не бывает настолько жарко. Вновь расправив крылья, он поднялся в небо, надеясь, что так привлечёт внимание жены скорее, чем будет просто бродить по улицам.

+1

5

Здесь нас больше нет;
Мы легче, чем воздух и свет.
За мной — покидай. ©

Видение прервалось так же, как и появилось, ударом в солнечное сплетение вышвырнув жрицу обратно в ненавидимый ей дом, который она не желала более знать. Еле слышно, легче дыхания и слабее надежды, она почувствовала касание супруга — или, быть может, это был только нежный жест ветра, вспомнившего ту, что четыре долгих года в поднебесье летала призраком, отданным ему в объятия. В зелёных глазах царило запустение, смешанное с гневом.
Но она по-прежнему была слепа. Она чувствовала дьявола, но не могла видеть; он был и далеко, и близко одновременно, точно пространство сложилось листочком оригами.
— Прости, красотка, но здесь тебе не место, — произнесла светловолосая женщина в лёгком платье, стоявшая за её спиной, — мы заждались тебя дома.
В гибкой стремительности Эры, повернувшейся за миг до того, как Хозяйка вытолкнула бы её в окно, обозначилась ярость загнанной в угол кошки.
— Как и тебе, — зло ощерилась она, хватая протянутую руку и увлекая сестру за собой, вниз, с высоты многоэтажного дома — на серое полотно асфальта.
Хватка той, что должна была навечно стать Жрицей Священных Врат, была воистину стальной, и она не разжала пальцев, рывком привлекая старший аркан к себе и обнимая её так крепко, точно бы эта статная красавица была ей возлюбленной. Бившаяся в руках воительницы Госпожа шипела, но была полностью бессильна сделать что-либо.

Закричали женщины в унисон, и мир вокруг стремительно померк, превратившись в одну чёрную пропасть. Тонкое зелёное платье и фигура под ним обернулись в пыль, в туман, и рассыпались в ничто, когда лопатки валькирии встретились с крышей припаркованного у дома автомобиля.
Тяжёлый скрежет металла и хруст пластмассы.

Эра вдруг снова смогла видеть. Теперь она лежала на кровати, старой, очень потрёпанной, с полуистлевшим бельём, с металлическим остовом, давно проржавевшим почти насквозь; сев и спустив ноги на пол, женщина осмотрелась. Это уже не было спальней её прошлого дома; безумный полёт с сестрой-Императрицей в объятиях вышвырнул её куда-то в иное переплетение ирреальности.
Что же; по крайней мере, она не стояла на месте. Босыми лёгкими стопами, что не оставляли следов, пройдясь по растрескавшимся от времени доскам, валькирия одним ударом выбила закрытую дверь и вышла на улицу; та пропахла жарой и опустением, встречавшимися лишь в крупных поселениях, из которых единожды все ушли, ибо закончилось отведённое им время. Заброшенный город и серый, серый, как прах, песок под безумным полуденным солнцем, всюду — только одиночество.
И кружившая в вышине фигура, оплетённая солнечным светом.

Дева битв взмыла навстречу Белиалу, но затем ушла выше, ещё выше; с того расстояния, с какого она смотрела меж его лопаток, вновь почувствовавших тугую крепость оперения, человек не смог бы разобрать даже целого здания; Эра же без труда видела даже пшеничное зерно.
Но взгляд её блуждал по пустыне внизу, надеясь зацепиться за что-то важное, что даст ей ответ, разгадку на этот незаданный, но услышанный вопрос; Басанос вновь во что-то играли, бесконечно сменяя свой расклад, и она совершенно не понимала, что следует делать. Докричаться до мужа не получалось, хотя жрица продолжала отчаянно колотиться о белую стену, заменившую ей привычную пропасть, по-над которой скользить было в чужой разум — но одновременно он был здесь. Почти он; почти был; почти здесь.

Где-то прочь послышался звонкий, паскудный смех; воительницу передёрнуло. Невинность. Тварь, в широко распахнутых небесных глазах которой перемалывается целый мир с чужими судьбами и мечтами.

Алое — всё вокруг окрашивалось в алое.
И алело внизу целое поле цветов.

Что же; значит, пусть будет алое, пусть расстелится кровью пропитанный песок, как во времена Та-Кемета. Поддавшись порыву, внезапному озарению, валькирия упала с высоты, стремительно переворачиваясь.

Она швырнула Белиала вниз, падая и сама, в отчаянном пике полностью сложив крылья, точно соколок, загонявший свою добычу, и алые розы приняли их в свои злые объятия. Крупные бутоны, распускавшиеся под лучами яростного солнца, были ярче адского пламени и способны были весь мир утопить в своём огне. И вдалеке стояла башня — тёмная и холодная, твердыня, собою пробивавшая небеса. Заблудшие облака путались в её вершине.
Тяжело дышавшая Эра оказалась сверху, и размах её огромных крыл, что были белее снега, заслонял от дьявола светило. Жрица прижимала его к земле, не давая пошевелиться.
— Этого тоже нет, — беспощадно говорила она, и кровь её с оцарапанных рук смешивалась с кровью супруга на его груди, пропитывая собой хитон, — и всё вновь рассыпается на части. Я не слышу тебя; позови меня, иначе я не смогу тебя найти. Ты ищешь не то, что нужно тебе, и смотришь не в ту сторону. Ты оглядываешься назад, но тут ничего нет.[NIC]Era[/NIC]

+1

6

Белое от заливающего его солнечного света небо слепило не хуже Серебряного Града, призванного одним своим блеском отпугивать врагов. Возможность пользоваться крыльями снова, уносила половину боли, но где-то в сердце поселилась глухая тоска по несбывшемуся. Стрелой взмыла к нему Эра и сердце пропустило удар, а потом застучало в бешенном ритме. Он рванулся ей навстречу, но она ушла ввысь, словно не видя его. Солнце опаляло, мешая смотреть, обжигая глаза и дезориентируя. Звонкий смех ударил по нервам, мешая понять, где он и что он, а следом пришла боль, алым выблеском выжигая зрение изнутри.
Только это и дало валькирии возможность опрокинуть дьявола вниз, уронить его на баскетбольную площадку, заметённую песком и поросшую розами. Шипы ухватили его, удерживая от лишних движений. Или это были руки Эры, такие нежные и заботливые обычно. От падения асфальт вздыбился огромными пластами, обдав их обоих песком, а горы на грани видимости содрогнулись от силы удара. Её голос проникал сквозь боль, пытаясь разогнать морок, но тщетно. Вся сила, которой он владел, сейчас была направлена на создание его собственного ада. Попытка сфокусироваться на таком близком и вместе с тем далёком якоре обернулась для него возвращением в башню.
В башне было тихо, его обнажённое тело было напряжено, а мышцы бугрились, пытаясь избавить владыку ада от оков. Тщетно.
— Не пора? — Он не видел больше, солнце выжгло возможность смотреть. Но возможность мыслить он сохранил. Этот голос он слышал со стороны впервые за бесчисленные миллиарды лет — его собственный голос, причиняющий боль, сводящий с ума и ласкающий слух. И сейчас он был направлен против него.
— Нет, — детский голосок теперь прочно ассоциировался с болью физической, её он ждал как избавления, слишком хорошо зная, что может с собой сотворить он сам. — Он ещё не увяз, не отчаялся до конца, смотри.
Могучее тело выгнуло в кандалах от ломающей боли, а мысли лихорадочно заметались в поисках выхода.
"Позови меня", — эхом отозвалось в воспалённом мозгу. И он позвал, воспользовавшись тем, что осталось — собственной болью. Не услышать его было невозможно; отчаяние, звучащее в нём стало путеводной нитью для обоих.

Распростёртая на поле фигура рванулась, чтобы сбросить с себя врага, каким внезапно стала та, которую он любил больше жизни. Красивое лицо превратилось в устрашающий оскал, а пустые, без зрачков глаза пугали. Шипы держали крепко, впитывая сочащуюся от царапин и порезов кровь, а цветы пылали ярче. От любви до ненависти один шаг — и он его сделал. Крылья осыпались прахом и его тоже впитали розы. Серой дымкой он исчез из-под рук Шаиры, чтобы оказаться сзади и ударить в спину. Подло, предательски и мастерски. Человека такой удар сломал бы, но человеком Эра не была.

— Здесь больше ничего нет, — услышал он из слепой темноты свой собственный голос. — Его больше нет. Пора.
— Пора, — согласилась девчонка и кандалы сдавили тело, мешая дышать. Из углолка незрячего глаза показалась капля крови.

Он стоял перед ней в полной своей силе: мрачный и тёмный, властелин ада, стирающий в пыль целые галактики. Равнодушные белые глаза скользнули по жрице, он молча развернулся и исчез в опаляющем солнечном мареве. Нить отчаяния тянулась к башне, постепенно угасая, а в воздухе разлился счастливый детский смех.

+1

7

Небо благословит нас,
Примет в свои объятья.
Нас омоют святой водой,
Передадут огню и ветру. ©

Мелкий золотой песок, похожий на искры у костра, вспыхнул и осыпался, сминая мраморную фигурку Эры, обращая её в пыль; сознание вновь существовало в тысяче осколков от иных реальностей. И где-то женщина с огненными волосами вновь подошла к окну, на этот раз глядя на дождливый город, и где-то женщина с глазами из малахита смотрела на сияющее солнце, и где-то женщина с крыльями белыми, как лепестки водных лилий, лежала в розовых цветах, утопая в их огненном багрянце и обдирая бархат кожи о беспощадные шипы.

Из пустоты и солнечного света она соткалась в темноте огромной башни, подхватив чужое отчаяние, что обернулась для жрицы направлением компаса; всплеснули крылья, когда она старалась удержаться на краю площадки. И её, конечно же, ждали — ведь она не могла не прийти.

Если её супругу достались оковы и металлические цепи, то жрицу Басанос наградили верёвками, которые ей было не под силу порвать. Она, впрочем, и не пыталась, всматриваясь в ничто огромными глазами, в которых умирало закатное солнце; чужая боль, которой так жутко полоснуло по её нервам, выворачивала наизнанку, и ей вторила уже собственная, смешиваясь в густую волну цвета венозной крови.
Этот вал накрыл с головою.
Удар промеж лопаток мог бы показаться великой милостью, спасшей её от того, чтобы утонуть в багрянце горечи, но он вновь вышвырнул её в пустыню, и на этот раз женщина стояла в розовом поле и смотрела на башню, по колено утопая в цветах. Снаружи это чудовищное строение казалось особенно ужасным, вырезанным на реальности великанскими ножницами из чистого мрака — ибо не бывает столь глубокого чёрного, как были её стены.

— Нет.
Она взмыла в небо, по нити, уводящей внутрь, скользя за дьяволом. Эра не могла его отпустить и позволить уйти. Гореть самой — и чёрт с этим, сгорать было не в первый раз; но — не позволить ему.

Женщина по спирали забралась выше, отыскивая окно, и гибкой лаской проскользнула в бойницу, чтобы опять пойти навстречу супругу. Она слышала размеренный ритм его дыхания.
Теперь была её очередь сбивать его с ног; дева битв отшвырнула дьявола назад, едва не сбросив с лестницы — силы в её руках, силы, почерпнутой из боли, смешанной со страхом, было достаточно для того, чтобы одним касанием крушить гранит. Но вместо того, чтобы отступить, не подставляясь под его ответ, она бросилась к Белиалу снова, меж пальцев заплетая неистовый свет, и этот удар в грудь наверняка проломил бы рёбра любому человеку.
Но он тоже не был человеком, как и она сама.

В нём была тьма — и не было ничего больше; безумная, яростная мощь, чистое творение, что с лёгкостью может вселенную обернуть в песок и создать новую; сила которой не было равных в мироздании всём, и сила эта была горяча, как сам ад — и столь же зла.
— Смотри сквозь меня, если ослеп! — Её крик был звонок настолько, что расколол не только тишину, но и стену, в которую ударилась спина адского герцога.
Валькирия обожгла его: расплавленным золотом и дурманящим теплом, восходящим солнцем, отзвуком надежды, и где-то в переплетении этих эмоций ей удалось показать то, что она видела за миг до нового падения, то, как он висел над пропастью в цепях; но сейчас жрица была крошечной золотой бабочкой, что парила в бездне его мрака. Она бы раздула крыльями пожар — но нечему было гореть — не было ни любви, ни памяти.
Ничего.

Миры, в которых они существовали сейчас, вдруг вновь пустились в пляску, и, точно картинка в калейдоскопе, наложились друг на друга. Пойманные в любовно растянутые картами силки, Маг и Жрица оказались в тонком переплетении материи и пустоты, где-то за полшага до настоящего; и если в одном их медленно, старательно подтягивая путы, убивали твари откровения, то в ином они губили друг друга сами — под жадными взглядами невидимой колоды, что жаждала причаститься к единению двух старших арканов.

Тьма, сквозь пустые белые глаза смотревшая на Эру, не знала ни жалости, ни милосердия.
Только жадный огонь — алый, как розовые лепестки.

Она звала своим светом, уже наперёд зная, что её никто не услышит.[NIC]Era[/NIC]

+1

8

Он звал, но мечтал, что она не услышит, всем своим существом жаждал того, чтобы она осталась там, в безымянном городе. Понимание того, что она запуталась в дьявольских силках Басанос и выпутаться из них нет никакой возможности, сводило его с ума вернее, чем то, что делал он сам, его отзвук в мире, который не существовал нигде больше. Он надеялся, что его злость и жестокость оттолкнут её, заставят уйти, сломав картам игру. Это же было так просто — она ещё была свободна, а его безумие и смерть освободили бы её от их оков. Карты предвидели и это, давая ему возможность самому заманить её в ловушку.
И она пришла. Он не видел её, но чувствовал всем своим существом, её боль вплеталась в его, давая возможность не видеть, не замечать то, что творит он сам. И лишь детский смех звучал в его мозгу, отравляя последние осколки здравомыслия. Его собственный голос, украденный миллиарды лет назад, звучал издёвкой.
— Ты была права, — даже слова были его собственными, — так вышло лучше. Чего мы ждём?
Голос брата звучал пощёчиной, отдаваясь новой болью в измученном теле.
— Единения.

Где-то на краю мироздания Демиург поднял голову от женского крика, просмотрел вероятности и задохнулся от осознания происходящего. Бросив Уриилу "я вернусь!" он сорвался с башни, всеми силами выискивая ту, что звала.

Он летел с лестницы мучительно долго и башня содрогнулась, когда он наконец упал. Крик, расколовший стену, был жуток и едва не опрокинул его вновь. Он поднялся, равнодушно глядя в золото, которое пропало, исчезнув в первородной тьме. И он заговорил, и голос его был подобен горному обвалу, лавине сметающей всё на своём пути, пустым и неумолимым.
— Я вижу тебя, жрица, — он приближался и жар его ощущался кожей за несколько шагов. А после он ухватил её за плечи, дробя кости; он смотрел в глаза отстранённо и равнодушно. Разрушитель пришёл в мир раньше срока и жаждал взять своё прежде, чем окунуть мир во тьму. Карты не очень понимали, с какой силой играют, потому что сейчас вселенная была ближе к гибели, чем когда либо. Пустые глаза всматривались в зелень её глаз, завораживая и пришпиливая к месту, точно бабочку на булавку. В этот раз не было слияния разумов, была лишь боль — разрушитель забирал весь свет, всю надежду, что жила в ней, не заботясь о том, что после него она превратится в сломанную куклу. Он брал силой и во тьме, которая охватила её, не было живительного пламени, возносящего к вершинам, не было рук, которые надёжно удерживали её на грани; был лишь ужас, заставляющий его брать ещё больше.

Длинные пальцы ломали перья и оставляли на светлой коже отметины, а где-то высоко наверху кровавыми слезами обливался падший ангел, теряя ещё одну связь с реальностью. Он говорил себе, что это — не он, но веры своим словам уже не было. Он ждал боли, как избавления от того, что видит, но боль не приходила. Он мечтал о смерти, звал её, но зов так и оставался не посланным. Стыд, который ему не был свойственен по природе; боль которую он испытывал, сознавая, что делает; страх потерять ту, которую едва обрёл и ради которой готов был погасить не одно солнце — всё это привело его на ту грань, где его радостно ждало безумие. Чёрная вспышка в голове — и два крика слились в один: полный злого наслаждения и полный боли, густо замешанной на безумии. Пустые зрачки уставились на девчонку и старца в балахоне, осунувшееся лицо не выражало ничего. Сердце остановилось, мыслей не было, но он жил, каким-то чудовищным образом чувствуя всё, что происходит.

Шаги, которые раздались следом, могли обрушить башню, но она по-прежнему стояла нерушимо. Дьявол вышел на площадку, к ногам старца швырнув изломанное тело, жизнь в котором медленно угасала и равнодушно скользнул по себе самому, невидяще смотрящему в пространство. Старец молча протянул ему жезл и длинные пальцы сомкнулись на деревянной рукояти.

+1

9

Не вода это, матушка, кровь,
Она крутит у них жернова. ©

Наверное, в глубине души жрица понимала, что всё закончится здесь и сейчас, понимала отчётливо — ещё когда дьявол ударил её в спину там, посреди розового поля, вдоволь испившего их крови и проросшего дурным ароматом сквозь чёрную землю. Белиала не было здесь более, он исчез, растаял, обернувшись в оружие последнего дня, и в тяжёлой поступи его отмеряла вселенная свои последние часы перед концом всех времён.
Но всё же: она надеялась. Надеялась до последнего, пытаясь вырваться из его рук — бесплодно, как и всегда, как каждый раз, когда они бывали близки, только эта близость была последней — и она была горька и страшна, как его пустой взгляд.

В этом падении во мрак не было ничего общего с тем, как она покорно падала в омут стальных глаз прежде: тогда дьявол держал её, тогда берёг, не давая нырнуть слишком глубоко, готовый подхватить в любое мгновение; сейчас же он просто пил всё, что ему хотелось, с корнями вырывая из неё свет и огонь, саму её суть. Раздробленные кости и обломанные перья не значили ровным счётом ничего по сравнению с той леденящей пустотой, в которую он швырнул её, и женщина всё летела вниз, зная, что разобьётся и обернётся в пепел. Как все они, как весь мир — только ради того, чтобы заигравшаяся колода обрела свободу, которой всё равно не успеет воспользоваться.
Ибо у них не будет более вселенной, в которой они смогут жить.
Абсолютный ужас перед этим мраком лишил её воли и последней способности мыслить, и, сгорая дотла, жрица надеялась на то, что забудется, погибнет прямо сейчас, привычною дорогой отлетит во смерть; но спасительной свободы всё не шло — был только яд.
Она была ещё жива, когда разрушитель отбросил её прочь, силой и властью забрав себе всё, что ему было нужно, но если тело могло справиться с теми ранами, что он оставил ей на прощание, то душа женщины была искалечена и перемолота жерновами в труху.

Обагрённый кровью комок перьев, вышвырнутый под ноги старцу, точно не нужная более игрушка, Эра даже не видела, погребённая под отчаянной болью, и едва ли смогла разобрать теперь, где и чья. Всем своим естеством она внимала дурному ликованию карт, которые совершенно не понимали, что они сотворили по глупости своей, собственному страху, чужому отчаянию, которое было тяжелее горного обвала и осыпалось, не в силах остановиться. Не было сил на то, чтобы кричать, не осталось ни слёз, ни воздуха в груди.
Она была сосудом, из которого выплеснули вино в сухой песок — серый, как зола.

И всё же — она была всё ещё жива.
Угасала пламенем свечи, у которой кончается фитиль, но из последних сил продолжала тлеть.

Крошечная золотая бабочка невесомо парила в темноте, и от каждого взмаха её крыльев поднимался маленький светящийся вихрь.
В Эре не осталось почти ничего; и дело было не в физической боли, что искалечила её тело — вывернутая наизнанку, переломанная и сожжённая тьмой, она лишилась собственной сути, той безмолвной надежды и веры, что могла согреть её всегда. Единственная уцелевшая искра, которую не удалось вырвать из существа женщины разрушителю, пришедшему в мир этот раньше срока, была её последним желанием помочь дьяволу.
Ей, смирившейся со всем и принявшей всё, не было нужды думать о себе; но, сгорая, она думала о том, что не может больше чувствовать его боль. Своя не причиняла таких страданий, как осознание того, что тот, кого она любила так безрассудно и искренне, должен переживать сейчас.

Оставляя за собой едва уловимый след, бабочка заскользила по-над бездной, и лёгкая пыль с её тонких крыльев коснулась чужого сознания, в котором отчаянное безумие выжигало всё живое. Живая искорка в абсолютной тьме — она казалась, быть может, заблудившейся звездой или болотным огоньком; растворившаяся в силе, что уничтожила её, Эра незримо присутствовала теперь в плескавшемся вокруг океане.
Белиал всё ещё был здесь, медленно плавясь от безумия, утонувший в отчаянии, но — всё же, он тоже был ещё жив; он был достаточно близко, чтобы ей было успеть коснуться его угасавшей мыслью, остаточным желанием собственной души.
Ещё один взмах золотых крылышек, ещё один маленький вихрь. "Не оставляй меня."[NIC]Era[/NIC]

+1

10

— Ты ждал, — хохотнула девчонка, глядя на происходящее и кивнула на застывшего в кандалах дьявола. — Сейчас увидишь, чего.
Седобородый старец отпустил жезл, отойдя от разрушителя, находиться рядом не мог даже он. Любопытство в его серых глазах мешалось с нетерпением и он неотрывно смотрел на жертв, висящих у стены.
Осунувшееся лицо дьявола было так же равнодушно, как у его двойника. Он повёл плечами, что выглядело особенно жутко в условиях растянутых до предела рук. Кандалы осыпались ржавой трухой и по всем законам, которые он придумывал сам, он должен был отправиться прямиком в бездну. Но для него здесь и сейчас законов не существовало вовсе. Он стоял, балансируя над пустотой и привыкая к изменившемуся, мёртвому телу. Сделал шаг, потом другой, неотрывно следя за разрушителем. Оказавшись на площадке, дьявол присел рядом с телом, бывшим когда-то самой восхитительной женщиной всех вселенных разом. Нежное касание щеки легко повёрнутая в сторону второй её ипостаси голова — и он снова поднялся.
"Никогда!" — эхом её мольбы прозвучало в её голове.
Сильные руки укрыли бабочку, защищая её ото всех.

Где-то на границе творения, которое воздвигли Басанос, архангел с белоснежными крыльями горестно вскрикнул, видя вероятности гораздо отчётливее карт. Стрелой рванувшись к силе, которую нельзя было не заметить, он узрел башню, по стене которой змеилась трещина. Расправив крылья, Михаил парил, выискивая окно.

Дьявол смотрел сквозь своего двойника. Он был уже мёртв, а разрушитель жил, но это его не беспокоило: какая малость, собственная смерть в сравнении с тем, что уже пройдено. Разрушитель так же равнодушно смотрел сквозь дьявола. Невинность вцепилась в руку Мага, нетерпеливо ожидая, что произойдёт. И дьявол не подвёл, на прощание ласково коснувшись разума жены и бережно отпустив бабочку, он опустил руку на жезл поверх руки разрушителя. Четыре лепестка силы вспыхнули на кончике жезла, признавая хозяина, тонкими линиями обвивая обе руки и устремились в пустой, как им казалось, сосуд. Ослепительная вспышка скрыла обе ипостаси дьявола и опала цветными искрами к ногам единственного оставшегося из них.
— И кто он? — Спросила Невинность, но Маг лишь покачал головой. Он не знал, не чувствовал сути падшего ангела, а тот, перехватив жезл поудобнее, направил его на растянутую в верёвках Эру.
— Я не получил, что хотел, — от голоса башня содрогнулась снова и рёв водопада, смешанный с гулом лесного пожара слышался в нём. Дьявола больше не было, остался лишь разрушитель, слепо глядящий на тело жены поверх жезла. Он медлил и предвкушение смерти этого беспомощного создания, а после и всей мультивселенной, удушливыми волнами расходилось вокруг. Только теперь карты поняли, что единения не будет, а скоро не будет вообще ничего. За спиной у Невинности возникла девчонка в готической одежде, изумлённо и испуганно прижимающая тыльную сторону ладони ко рту. Она не имела права вмешиваться, но смотреть на происходящее спокойно тоже не могла.

Стена разлетелась по кирпичикам, сильные руки подхватили Эру, на ходу возвращая ей небольшую часть сил, пламенный клинок опустился на жезл, разнося его в щепы, а меч остановился перед горлом разрушителя. Архистратиг был жуток в гневе.
— Назад, — приказал он картам, удерживая левой рукой Эру. — Я — не братоубийца, но теперь готов им стать.
Карты подались назад, а башня вновь содрогнулась от голоса разрушителя.
— Ты пришёл к концу представления, — проревел ураганный ветер. — Я почти завершил начатое.
И злая, безумная улыбка коснулась его губ. Невинность попятилась первой.

+1

11

Растянутая в верёвках, как в силках, жрица смотрела на посох, разрушителем направленный на неё, совершенно безразлично. Ей не было дело ни до него, ни до себя, ни до мира вокруг; рассыпавшаяся в золотую пыль крошечная бабочка, которую дьявол отпустил на свободу, была последним, что в Эре ещё способно было чувствовать. Собственная смерть, смерть от его рук за миг до того, как исчезнет, рассыпавшись в пыль, вселенная, была для неё избавлением, а не бедой, и валькирия закрыла глаза, чувствуя, как шумит бездна, ожидая лишь знака, чтобы смять её в своих объятиях — теперь уже навсегда.
Никаких перерождений, никакого пути, только бескрайняя пустота; и это, быть может, даже было по-своему правильно.
Ведь она должна была уйти первой — они оба это знали.

Но сегодня её чаяниям сбыться было не суждено. Вместо того, чтобы рассыпаться в звёздный пепел, жрица пришла в себя от горячего прикосновения сильной руки; ослепляющим праведным гневом рядом с ней воздвигся Михаил, чей пылающий меч замер у шеи разрушителя. Свободной рукой архангел прижимал к себе женщину, которую с полным правом мог бы назвать собственной дочерью.
И сейчас Демиург был страшен, как яростный весенний шторм над северным морем.
Не веря в то, что ей не мерещится, Эра схватилась за подставленную ладонь, прижалась к чужому плечу, ощущая холод его доспеха.
— Князь! — И не передать было, сколько в этом отчаянном вскрике было вновь зародившейся надежды.
Он сжал пальцы на тонком плече: "Тише", и от этого чуть болезненного жеста стало проще, когда сын Яхве щедро поделился с нею своим огнём.

Карты попятились, понимая теперь, что разбудили.
Эра скользнула рукой по поясу архангела, снимая кинжал; мужчина только коротко кивнул, не отводя пронзительного голубого взгляда от замершего лица брата. Он, кажется, пытался рассмотреть разум, скрывшийся за безумием, но ничего не видел; и это было самой отвратительной вестью, какую только было можно представить. Чем возвращать его, Михаил не представлял, но и отступать не собирался. Смерть мультивселенной была последним, что входило в его планы.
— Держись, — коротко шепнул архистратиг жрице, которую всё ещё крепко держал рядом с собой, гневным отзвуком чистейшего света позволяя от него возвращать себе силы, и добавил затем, уже куда громче: — В другой раз, брат.
И он оттолкнул Эру в сторону, сам мгновенно бросаясь вперёд.

Валькирия прокатилась по каменной площадке, гася инерцию рывка, ловко перевернулась, помогая себе всплеском белоснежных крыльев, сейчас перепачканных кровью и пылью, зашипела разгневанной кошкой, вставая на одно колено: в содрогавшейся башне устоять на ногах было сложно.
Короткий, стремительный взмах левой рукой; дочь войн всех, она способна была сражаться, даже, должно быть, будучи мёртвой. Серебристой рыбкой мелькнуло идеально отполированное лезвие — и в круге безмолвно танцевавших картонок-карт образовалась брешь. Наполовину войдя в камень, клинок намертво пригвоздил аркан Мага к стене, и воплощение его, так чудовищно похожее на натуру, с которой некогда рисовали этого статного брюнета в алом плаще, дрогнуло и поплыло, не в силах сдвинуться с места. Ещё мгновение назад представавший реальным и живым, он обернулся дешёвой голограммой.
На кончиках тонких белых пальцев загорелся небольшой огонёк, который жрица, не оглядываясь, швырнула назад, и вспыхнула вторая карта. Священные Врата, оставшиеся без защиты, занялись мгновенно, посеяв в неровном танце уцелевших арканов отчаянный надлом.

Яростный бой между архангелом и разрушителем тем временем достиг, казалось, последней точки накала; Михаил отшвырнул старшего брата в стену, явно намереваясь пробить им кладку и сбросить вниз, к подножию безумного строения.
Башня содрогнулась ещё сильнее обыкновенного, словно бы в неё ударила молния.

Эра, прыгнув с места, ухватилась за кинжал, подтянулась на одной руке и с силой рванула картонку, что истекала кровью, точно живая.
Сминая в ладони оторванную половину карты, дева битв кувыркнулась вниз, лаской проскальзывая в проём разрушавшихся камней. Реальность, отстроенная Басанос, сыпалась на глазах иссохшим под ветром песочным замоком; лишённые цельности своего круга, карты не способны были более влиять на мироздание. Чёрные стены шли трещинами.

Жрице, впрочем, было плевать — она стремительно падала вниз, пеплом обернув кусок картонки и просыпав его в пропасть, чтобы за миг до того, как упасть на землю, взметнуть крылья и замереть в трёх футах выше, тяжело дыша. В малахитовом взоре было отчётливо различимо загнанное чувство, что бывает у зверя, попавшегося охотникам, но присутствие Михаила, чей гнев ярким росчерком танцевал в пустыне, удерживал жрицу, точно якорь, позволяя на время отвергнуть собственный страх.
Узкие стопы утонули в серости этого тусклого песка.
Рядом, по левую руку от девы битв, из ничего вновь вышагнула Смерть.[NIC]Era[/NIC]

+1

12

Он был вторым клинком ада и третьим всей необъятной мультивселенной; было лишь двое, кому он уступал в своём смертельном совершенстве и Михаил был среди них. Возможно, когда-нибудь он сможет победить Михаила, воспользовавшись хитростью, но только не теперь, когда разум дьявола заблудился в самом себе. Однако, безумие, молчаливое и жуткое, делало исход битвы непредсказуемым: бой длился долго, много дольше обычного мечного поединка. Эра успела избавить их от карт, остальная колода завывая исчезла, вернувшись в куски картона, которыми они и были.
Башня держалась на силах дьявола, которые стремительно уходили сквозь раны, нанесённые Басанос. Было жутко смотреть на этот бой, даже Смерть кусала кулак, глядя, как появляются новые и новые раны на совершенных телах. Наконец, Михаил нашёл брешь в защите брата и с силой швырнул его в стену башни и смёл щит, который выставил дьявол, чтобы защитить себя. Разрушитель смог увернуться от молнии, но не смог — от мощного кулака в латной перчатке, приложившего его по голове. Он падал вниз в осколках башни мучительно долго, безумно прекрасный в своём падении. Где-то внизу Смерть порывисто обняла Эру, запрещая смотреть, что произойдёт дальше. Тёплые сестринские объятья приносили утешение, а шёпот на грани слышимости о том, что сегодня никто больше не умрёт, вселял надежду.
Падение заставило землю содрогнуться, искорёженная фигура дьявола лежала на песке, обыкновенном песке, а карты колодой ложились в подставленную ладонь Смерти. Врата теперь могли похвастаться обожжённой аркой, а Маг и Башня ещё долго будут восстанавливаться. Осторожно забрав из пальцев жрицы половину карты, Смерть сунула её в колоду. Карты с ужасом сорвались с места, устремляясь к хозяйкам, которые ещё пару дней не смогут видеть будущее и будут поражаться необычайной послушности карт ещё недели две.
В Мохаве осталось четверо: Смерть, удерживающая родственницу; изломанная своим же супругом Эра, стараниями Михаила и Смерти вновь ставшая целой; Архистратиг небесного воинства, спустившийся к ним и щедро исцеляющий раны своего создания. И был разрушитель, вновь распростёртый на земле. Длинные волосы разметались в пыли, доспехи, возникшие во время боя с Демиургом, исчезли оставив истерзанное тело обнажённым, лицо осунулось, стерев издёвку, осталось только страдание. Да и был ли разрушитель? Кто одержал победу  там, на площадке башни?
— Не было, — ответил на незаданный вопрос Михаил. — Всё, что было после моего появления — блеф. Он был безумен, но он и безумие...
— Нонсенс, — подсказала Смерть, отпуская Эру и опускаясь перед дьяволом на колени.
— Нонсенс, — согласился Михаил. Он говорил больше для дочери, понимая, что Вечная может рассказать больше, чем он. — Даже Люцифер менее рассудочен. Он знал, кто враг даже в таком состоянии. В здравом уме он вряд ли стал блефовать убийством любимой женщины, но это вас, в итоге, и спасло.
— В отличие от Разрушителя, ему было за что сражаться, — Смерть поднялась с колен. — И он был достаточно безумен, чтобы одержать победу над самим собой. В конце времени он будет таким, каким мы его знали до этого.
Они говорили о нём в прошедшем времени и только Смерть отважилась произнести время будущее. Михаил вспыхнул надеждой, делясь ею с дочерью. Смерть согласно склонила голову, а князь продолжил, глядя в затравленные глаза дочери:
— Я могу врачевать тело, но мне не под силу исцелить его душу, равно как твою. С этим вам справляться самим.
— Но он ещё здесь, — продолжила Смерть, — и ты можешь вернуть его. Как друг...
— ... Как брат, — подхватил архонт, — я умоляю...
Смерть посмотрела на Михаила как на умалишённого. Сейчас было не время для манипуляций и она мягко закончила за него.
— ... позови его. Только ты и можешь.
Она порывисто обняла Эру.

+1

13

Ты ушла, но мир твой живёт
Среди выжженной солнцем были.
Ты ушла, но упрямо поёт
Голос твой над полями полыни. ©

Руки Вечной, обнявшей жрицу, спасли её от истерики — девушка просто не дала смотреть, отвернув от песков, ставших дьяволу постелью, и опомнилась Эра лишь тогда, когда с ней заговорил архангел.
Только теперь она позволила себе увидеть то, что стало с супругом; ломающая, корёжащая душу боль снова толкнулась наружу сквозь рёбра, но жрица не отвернулась. Валькирия боялась подходить даже, не сумев помочь ему на поле среди кровавых роз и думая, что не сможет помочь и во второй. Но надежда, звякнувшая в голосе предводителя небесного воинства, утешила и её — и она вновь смогла отодвинуть злой, терзающий её страх прочь.
Сейчас она не была одинока — и они верили, что она сможет. Быть может, просто не зная, что произошло там; но всё же. Целительница медленно выдохнула и кивнула, показывая, что услышала обращённые к ней слова, а затем глубоко задумалась.

— Сними перчатки, — попросила она Михаила наконец.
Смерть, заглянув в красивое остроскулое лицо, даже в замученной усталости не потерявшего своей идеальной гармонии, бережно провела ладонью по медным волосам и выпустила Эру из своих объятий, позволяя ей подойти к архангелу. Тот, ничего не спрашивая, просто кивнул; он и сам видел, что жрица выпита до дна, как чаша доброго вина за праздничным столом, и держится на ногах всё больше благодаря ласковой поддержке Вечной да упрямству. Тяжёлые латные рукавицы безропотно полетели на песок, подняв крошечные вихри; архангел обнял прижавшуюся к нему жрицу обеими руками, запахнул в свои крылья, укрывая от палящего солнца, глубоко вздохнул и закрыл глаза, щедро делясь с дочерью собственной силой.
Чуть отошедшая в сторону девушка в чёрных одеждах смотрела на Белиала с горечью и сопереживанием — она ничем не могла ему помочь, как бы не хотела.
А Эра всё пила чистый свет, отдающий лёгким привкусом крови, сжавшись под чужими белоснежными крылами в комок отчаяния, странно переплетённого с надеждой и желанием помочь, сделать всё, что было в её силах — и немного сверх того. Ей не стало лучше, когда она гибкой кошкой выскользнула из-под защитного этого жеста архистратига, но теперь она хотя бы не была холодна, точно все северные метели.

Проведя руками по лицу, жрица что-то будто бы сбросила наземь, тихо села рядом с дьяволом, медленно тронула горячей ладонью его скулу, сильно подавшись вперёд, едва уловимым летящим поцелуем коснулась бледных губ. Остальной мир остался где-то позади, отодвинулся прочь, неважный и ненужный; валькирия медленно познавала чужое тело, кончиками пальцев проходясь по бледной коже, по бугрящимся мышцам, и в глазах её тусклым живым золотом зачинался новый рассвет, вытесняя прочь опасливую зелень таёжных болот.

Она остановила лёгкую руку свою на горячем лбу Белиала, расслабила огромные крылья, которые разлетелись по песку, царапая его серость длинными маховыми перьями, и запрокинула голову, всматриваясь в небо. Прошла целая вечность, уложившаяся в две минуты, прежде чем Эра запела — голосом, который не мог принадлежать живому, реальному существу. Ни одна сирена, ни одна морская дева не смогла бы сравниться с ней, а Алконост и Сирин склонились бы, сами зачарованные мелодией, не имевшей ничего общего с настоящим миром.
Язык, на котором пела певчая птица, был древен настолько, что она не понимала его слов — и не была уверена, что они вообще в нём были, ибо тот зов, который сплетался в сияющем напеве, не нуждался в облечении в определённые буквы. Он просто был, он отпечатывался на бытие и прокладывал путь из пустоты, он сам был путём, нитью, что могла указать единственный выход из лабиринта безумия.

Крошечная бабочка вновь сияла во тьме, осыпая пыльцу с крылышек; а затем она вдруг сменила облик, из лёгкой вестницы весны обернувшись тонким силуэтом чистого живого золота, что стремительно шёл по мрачной бездне, и от каждого нового шага загоралась дорога, поросшая дикими цветами. В руке женщина держала лампаду; хотя зачем ей, что была светом и что могла озарить хоть космос сам, нужен был иной огонь? Ничто не смогло бы гореть ярче, чем она сама.
"Я не покину тебя — и я пришла за тобою."
Тревожный, как мимолётное касание меж крыльев, как ускользающая улыбка под утро, голос всё летел над пустыней, голос, что звучал для единственного путника во всех мирах, заблудившегося в себе, и был он чист и светел, как любовь той, что пела. Даже те двое невольных свидетелей, которые, казалось бы, не способны были уже удивляться, прожившие бесконечное число лет, заворожённо внимали этой музыке, в которой таинство жизни переплеталось с созидательным светом.

— Ой! — Выдохнула Смерть вдруг и стремительно бросилась вперёд.
Она успела: мягко подхватила жрицу до того, как та упала в песок, осторожно придержала её, обнимая левой рукой, заглянула в бледное лицо и только мельком кивнула Михаилу, что всё в порядке. Архангел тяжело выдохнул и подошёл тоже, опускаясь рядом с братом на одно колено; обморок женщины его не удивлял. Удивляло скорее то, что она не отлетела в милостивое забытьё намного раньше.

А голос всё летел и летел, не умолкая, несмотря на то, что певчая птица умолкла, и освещал путь. Он не мог утихнуть и пропасть до тех пор, пока дорога не будет пройдена, и ноты чудеснейшей из песен звучали и звучали, перезвоном весенней капели разбивая пустынную тишину.[NIC]Era[/NIC]

+1

14

Темнота, рождённая ещё до того, как он появился свет, обступала со всех сторон. Он плыл в ничто, один на один с бесконечной болью, отдаваясь ей без остатка, как некогда отдавался жене. Он не мог иначе — никогда не мог, его природа не позволяла видеть полутона, заставляя даже самые тусклые краски обретать яркость в его присутствии. Так было со всем, и с ним самим тоже. Подобно телу, распростёртому в воде, дьявол дрейфовал между осколков сознания, раз за разом наблюдая в отражённых зеркалах всё, что натворил он сам за бесчисленно долгие миллиарды лет своей жизни. Вина, доселе неизвестная этому творению, поглощала его с головой, он ждал физической боли, но и она не приносила облегчения. Он уничтожил ту, что любил больше жизни; ради которой был готов уничтожать и возрождать галактики и вселенные, лишь бы улыбка не сходила с её восхитительного лица, а в глазах не гасло живительное пламя. Он с маниакальным упорством вглядывался в сцены с Отцом, но они больше ничего не значили, перед глазами вставала изломанная фигура на камнях и некогда белоснежные перья, обагрённые кровью. Алое на белом, ему безумно нравилось смотреть на это сочетание раньше, но теперь оно возвращало его в тот жуткий миг, когда он увидел незрячими глазами изуродованное им самим тело, летящее под ноги сошедшей с ума карте. Он отталкивал от себя осколок зеркала, мучительно пытаясь заглушить боль, но ему не удавалось. На короткий промежуток времени он соскальзывал в блаженное небытие, но столкновение со следующим осколком собственного разума вырывало его из небытия, вновь и вновь возвращая в тот жуткий миг.
Так было и в этот раз, бабочка коснулась его разума, предвещая приход разрушителя. Он потянулся к ней, уже зная, что увидит дальше, но всё было не так. Древний, древнее самой вселенной, напев разогнал тьму. Что-то болезненно сжалось в груди, а потом набатом ударило в висках, отзываясь этому голосу всем существом. Остановившееся сердце ударилось о грудную клетку, разбитые в кровь губы вытолкнули воздух, в глазах потемнело от осознания того, что он жив. Она цела, она пришла за ним и противиться этому голосу не было возможности. Бездумно устремившись к ней всем своим существом, он упал в ослепляющий свет, зовущий за собой.
"Я не оставлю тебя!" лёгким отзвуком его дивного голоса прозвучало в голове жрицы. Осколки, плывущие в ничто, со звоном разлетелись в сверкающую пыль, чтобы вновь собраться в душу, тёмную, как первородная тьма и такую же созидающую. Разрушитель ушёл навсегда, оставшись лишь шрамом на памяти дьявола. Падший ангел летел следом за путеводной песнью, за образом той, которая бесстрашно умерла ради него и шагнула за ним во тьму. Алый плащ стелился за его спиной, а крылья сияли так же ярко, как силуэт, разгоняющий мрак безумия. Она опережала его, постоянно оказываясь на шаг впереди и он жаждал коснуться этого света, устремляясь вверх всё быстрее, пока золотой свет не ударил в глаза, заставив его закашляться.

Смерть сидела на песке, растирая виски Эры, хотя могла привести её в чувство одним касанием. Не было в этом нужды, измученная душа, отдавшая себя всю без остатка, нуждалась в отдыхе и Смерть могла дать его как никто другой, погрузив жену дьявола в сон без сновидений. Спокойной темнотой Морфей обнял её, принимая в свои ладони, как раньше принимал дьявол. Во сне не было ни тревог, ни забот, был только отдых — и исцеление, которое он давал, было гораздо важнее напряжённой тишины, висящей в пустыне. Закат золотил верхушки гор, становилось прохладнее и легче дышать. Воздух разъедал лёгкие, которые так долго оставались без кислорода, в висках стучала кровь, а закат ослеплял почти чёрные от боли глаза. Михаил помог брату сесть, удерживая его всеми силами. Кашель душил падшего ангела и Смерть встревоженно смотрела на него, продолжая удерживать Эру на своих коленях. В серых глазах ещё плясали искры безумия, они останутся с ним навсегда, но это совершенно точно был Агриил, первый сын господень, в сознании и полной силе. Михаил сделал простёр руку, намереваясь исцелить брата, но тот оттолкнул руку.
— Не меня, — хрипло произнёс он. — Я должен помнить. Её.
Он встретился взглядом со Смертью и она приветливо улыбнулась ему:
— С возвращением.
Не без труда подвинувшись к ней, дьявол коснулся волос Эры и спросил у девушки:
— Не возражаешь?
Смерть не возражала, передав драгоценную ношу с рук на руки и Агриил замер, вглядываясь в бледное лицо, которое едва не забыл. Девушка в чёрном поднялась, подняла латные перчатки Михаила и произнесла:
— Пойдём, большой парень, я видела здесь брошенное кафе. Как думаешь, найдётся там банка просроченной Колы?
Она увела Михаила подальше от пары, которая сегодня пережила безумный день.
— Мы снова должны ему, а? — Негромко произнёс Михаил.
— Пожалуй, — задумчиво протянула Смерть. — И я знаю, чем могу отблагодарить их.
Дьявол вздрогнул от новой боли, но руки, на которых покоилась Эра, так и остались недвижимыми. Его зрачки расширились от изумления а потом он улыбнулся одними глазами и укутал супругу крыльями.

Едва дождавшись ухода Смерти и Михаила, дьявол выдохнул и прикрыл глаза. Пустыня перестала существовать для них, была лишь квартира в Берлине, откуда их вытащило нежданное колдовство. Простыни были смяты, как если бы они метались по постели до того, как их утащило в карточный бред, который был чересчур даже для математика, так любящего сюрреалистические сказки про сны. Падший ангел так и не пошевелился, лишь кровать с лёгким скрипом продавилась под их весом, да любопытная морда кота засунулась в дверь, но тут же высунулась обратно.

+1

15

Сильные руки Белиала, бережно поддерживавшие жену, больше не успокаивали, и очнувшаяся валькирия отодвинулась от него, не в силах заставить себя произнести хотя бы что-нибудь. Там, на грани безумия и безмолвия, её любовь к нему была столь отчаянна и решительна, что она не побоялась бы умереть ещё раз, чтобы вспышкой сверхновой указать ему дорогу; но сейчас, когда пробудившееся сознание вернуло женщине отброшенные прочь эмоции, её вновь затопило страхом, и Эра не могла даже осмыслить, что пугает её настолько сильно.
В чёрных зрачках плескалась пустота, которую было сейчас не выжечь, не заполнить никаким огнём. Щедро полученное от светлейшего князя женщина отдала, ни о чём не жалея, но от неё самой не осталось ничего, и она не знала, что делать с этой бездной, которую разрушитель оставил ей на прощание, столкнув женское тело с лестницы под ноги старику.

Крылья дьявола, появившиеся вдруг, пугали валькирию тоже — откуда у него вновь крылья? Может быть, на самом деле, она всё ещё продолжает видеть бредовые видения там, за границей всех вероятностей, где распростёрлось поле из кровавых роз и возвышалась чёрная башня? Протянув левую руку, она хотела было коснуться чужого мягкого оперения, но пальцы замерли в паре дюймов; болезненно поёжившись, женщина отвернулась, бессильно уронив ладонь на багряную простынь.
На по-птичьи тонком запястье были видны следы от верёвок.

Сев на краю кровати, Эра молча уткнулась лицом в ладони, низко склонившись к своим коленям. Не было ни сил, ни желания что-либо говорить; в ней всей был только удушающий страх, поселившийся в опустевшей душе, и женщина не знала, что с ним делать и чем заполнить чёрную дыру, пожиравшую её существо. Она не винила мужа ни в чём, остро осознавая, что вины его в произошедшем ровно столько же, сколько её собственной: то лишь, что он понадобился обезумевшей колоде, но давящий ужас не позволял сосредоточиться ни на чём, кроме себя самого, и жрица всё безмолвствовала, слепо вглядываясь в черноту перед глазами.

Потом, с некоторым трудом встав, она ушла, опираясь одной рукой на стену и не поднимая головы. Чёрным упругим мячиком проскакавший вперёд хозяйки кот ловко юркнул в ванную комнату прямо перед ней, запрыгнул на раковину и устроился бархатным истуканом, настороженно следившим за женщиной огромными жёлтыми глазами. Помедлив мгновение, Эра закрыла дверь изнутри.
Не то, чтобы она не хотела видеть кого-то; скорее, она не хотела того, чтобы кто-то, даже дьявол, смог сейчас увидеть её саму. Остро осознающая дрожь приближавшейся волны нервного срыва, валькирия предпочла бы забиться в угол, самый тёмный и далёкий во вселенной. Это было правильнее. Безопаснее.
Так говорил страх.

Жрица сняла, привычно проскользнув обеими руками по плечам, платье, посмотрела на него равнодушно и бросила в сторону мусорной корзины. Скомканное, оно упало на пол, но белокрылая женщина уже отвернулась, даже не заметив.

Включив горячую воду, она села на пол огромной душевой кабины, подтянув колени к груди, обняла их обеими руками, откинулась на тёмное стекло спиной и затылком да закрыла глаза, позволяя воде беспрепятственно литься на её волосы, на лицо и грудь; того, что капли, стекая по её бархатной коже, окрашиваются в багряный цвет, уносясь прочь кровавой рекой, дева битв не видела — и не было ей, в общем-то, до этого никакого дела. В шумящем потоке её собственных рыданий было не разобрать, но солоноватый привкус вскоре тоже ушёл, потому что у женщины уже не было сил на слёзы.

Но вода что-то смыла, унесла прочь, заметно обледнев и став не тёмной, но мягко-розовой, и Эра поняла, что больше ничто не держит её за горло. Ей, проводившей большую часть времени одной, поскольку Картеру хронически было не до супруги, не впервой было говорить с самой собой или с Томом; сам факт произнесённых слов ничего не значил, но, услышав их со стороны, дева битв получала хотя бы относительную возможность обдумать свои беды отвлечённо.
Иногда это помогало.
— Мне было так страшно, — медленно говорила она, памятуя о внимательных кошачьих глазах, что смотрели на неё прямо в упор, — страшно и холодно, пустота, в которой ничего нет, совсем — ничего, и в неё падаешь, падаешь без надежды спастись, потому что надежды тоже нет, как и тебя самой. И теперь тоже — страшно и холодно, и вокруг — только темнота. Ничего больше не видно, только темнота, всего остального как будто нет. Не могу заставить себя смотреть на мир. Ничего не могу. Что-то он вырвал из меня там, и теперь я сама не уверена, где я и есть ли я на самом деле.
Кот безмолвствовал по своему обыкновению. Он и мурлыкал-то нечасто.

С каждым словом, старательно выплетая узор из собственной речи, Эра закрывалась от внешнего мира, прячась в полу-иллюзорной реальности собственного подсознания. Это был не самый правильный путь, она знала это, но это было едва ли не единственным известным ей способом удержать рассыпающуюся на осколки душу, сквозь которую вместо солнца прорастал мёртвый холод пустоты, густо смешанной со страхом.
И без того блёклое присутствие жрицы становилось всё более незаметным.[NIC]Era[/NIC]

+1

16

Он чувствовал её страх, смертельный ужас от того, что она пережила. И он отпустил её, понимая, что рядом с ним она больше не ощущает себя — собой. Он до последнего мгновения надеялся, что удастся хотя бы увидеть её глаза, но она не поднимала взгляд. Несмело протянутая к его крыльям рука, опустошение и отчаяние; он ощущал их как свои собственные, да они и были его собственными, с той лишь разницей, что она ощутила их спустя вечность после создания, а он хлебнул этого в самом начале пути. Он протянул руку, чтобы едва заметно коснуться её между крыльев, но опустил, уважая её желание быть сейчас без него. Он дождался, пока замок щёлкнет и устроился на полу, распластав крылья. Дьявол просто ждал, слыша её мысли, её страхи, слёзы и даже слова, которые били наотмашь своей безысходностью. Красивое лицо, всё ещё хранящее на себе отпечаток смертной муки окаменело, но в душе творился форменный ад из своих и чужих эмоций. Свою боль держать на привязи он умел, скрывая её миллиарды лет, чужая повергала падшего ангела в смятение и когда она стала сходить на "нет" он даже сперва не понял, что произошло, а поняв ужаснулся.
Эра уходила от него. Уходила далеко за грань и этого дьявол допустить не мог. Пусть она уйдёт от него потом, это будет, наверное правильно, после того, что произошло, но она будет жива и в рассудке. Меньше всего он хотел напугать её сейчас, но особенного выхода не было. Щёлкнул замок, заставив женщину непроизвольно дёрнуться. Кот посмотрел на нового хозяина своими огромными глазищами, спрыгнул с раковины, проходя мимо крыльев, обернулся, обнюхал, тронул лапой перо и пошёл по своим кошачьим делам, сдавая хозяйку в надёжные руки. На ладонях падшего ангела распустились цветы исцеляющей магии, столь чуждой его природе и столь щедро подаренной Смертью на прощание. Мягкое тепло исподволь окутывало жрицу, бережно собирая осколки воли, покинувшей её и сращивая их воедино. Из красивого лица дьявола уходили все краски, глаза запали, скулы и нос заострились, тонкие губы были поджаты — и это всё, что могла видеть жрица через зеркало.
Но далеко не всё, что она могла ощущать. Он не стал скрывать ничего, распахнув сознание навстречу нарастающим импульсам страха. Светлый князь, один из трёх наследников Яхве, сейчас был перед нею, такой, каким она запомнила его в Граде. Его боль, вина и стыд ощущались где-то на грани сознания, как что-то незначительное и неважное. Была надежда, которой ей так не хватало, у него её доставало на двоих. Страх потерять её дёрнулся было, но был подавлен безжалостной волей, сейчас было не его время. Свет и тепло, которые отдавал дьявол, питали чёрную дыру отчаяния и страха; любовь, опалявшая раньше до тла, смешивалась с надеждой, прокладывая путь, по которому он шёл следом. Агриил не дотронулся до неё и пальцем, понимая, что это напугает её ещё больше.
— Я умер там, знаешь? Ещё раньше, чем дотронулся до тебя, умер. — Мягкий голос и горестное выражение лица были непривычны его натуре, но они были. — Я видел всё, ощущал каждое его — своё движение, каждый твой вздох. Чувствовал всё, что ощущал он и ощущала ты. И я был мёртв, потому что без тебя меня нет. Я своими руками уничтожил нас, Эра. Но я не могу позволить уйти тебе — вот так. Я слишком долго ждал тебя и слишком люблю. Посмотри на меня, Эра!
Последние слова прозвучали приказом. Он всё ещё был обнажён и выглядел бледной тенью себя, крыльями неловко скрывая раны, но в серых глазах застыла решимость. Архангел получил свою силу назад и пользовался ей, наплевав на равновесие, на то, что его сила и без того выплеснулась в мир в достаточном количестве, чтобы только ленивый не понял, что он жив. Ему было плевать на всё, сейчас центром вселенной была она — и она нуждалась в нём, хотя и боялась этого. Он поймал её взгляд, зная, что это напугает её, но иначе не мог. Вместо тьмы и яростного пламени, которое она ждала увидеть там, был лишь свет, очищающий и исцеляющий свет.
— Я отпущу тебя, — завораживающий голос дрожал, но он всё же сказал это, — если ты не захочешь остаться, отпущу.
Наверное, со стороны это смотрелось завораживающе прекрасно: струящийся свет и две крылатые фигуры, стоящие лицом к лицу. Он боялся её ответа и боялся, что не сдержит себя, он лишь стоял, застыв изваянием, сжав ладони в кулаки до боли, чтобы не закричать от страха — и безумной надежды.

+1

17

Ей стоило огромного труда поднять на него взгляд, мертвенно-бледный, опустевший, сменивший даже цвет — как пожелтевшая трава по осени, но она не смогла его ослушаться. Не потому, что дьявол не давал ей выбора; он, возможно, был единственным существом в мироздании всём, кто так превозносил личную свободу; нет — внутри, там, где уже, казалось, не было ничего, взмахнула крыльями золотая бабочка, нежным трепетом озаряя бездну.
Любовь Эры была абсолютна, и никакой ужас не смог уничтожить бы её до конца, никакая тьма не смогла бы целиком погасить огонь того безмерного чувства, что теплилось в ней — тайной, величайшей из её собственных тайн, золотой ниточкой, вотканной в полотно судьбы, ведь она прожила столько времени лишь для того, чтобы оказаться наконец с ним — и быть с ним. Скрытая страхом и горечью, любовь эта всё равно была, и бабочка продолжала парить в темноте, разгоняя собой мрак. И когда Агриил распахнул перед женой своё сознание, обнажив всё, что было в нём, давая ей смотреть на мир, на себя саму его глазами, серыми, как осенний лёд, бабочка обернулась первой искрой в разожжённом костре.

Это чувство вывернуло жрицу наизнанку своей отчаянной, оглушавшей откровенностью, и белая стена, которую она так аккуратно выплетала, пытаясь скрыться от реальности, рухнула, рассыпавшись в пепел, в золу прогоревших угольев, впуская всё то, от чего должна была защитить; валькирия закричала, до боли сжимая ладонями голову, в которой взорвался ослепительный фейерверк; но пламя продолжало полыхать, заполняя теплом и жизнью пустоту. То, чего не было в ней более, отдавал ей архангел, бережно вплетая в измученную душу своё тепло.
Оно было таким настоящим; она не могла не поверить, просто не могла; и она поверила — как каждый раз до этого, и как, она знала это, будет верить всегда.
Боль отступила, испугавшись солнечных лучей, и подёрнутый пеленой белого безмолвия взор княжны вдруг стал чист и светел. "Я не оставлю тебя," — отзвуком отступившего назад, неважного сейчас прошлого полыхнуло в её памяти; и он не оставил даже тогда, когда сама Эра готова была бросить собственное тело, впервые за всю вечность задумавшись о самоубийстве — как о бегстве за край миров.

Убрав с лица мокрые длинные волосы, женщина медленно поднялась на ноги, выпрямилась во весь рост, и с её огромных крыльев медленно продолжала капать вода, когда она шагнула вперёд, ближе к супругу. Она была высокой для человека, на полголовы выше половины женщин, но казалась до странного маленькой, по-птичьи хрупкой рядом с его статной фигурой. Её шаги были тихими и неловкими, но дева войн шла навстречу, скользя кончиками ногтей по стене.
На лице её стремительно сменялись тени захлёстывающих всю её эмоций: горечь и страх, откровенная надежда, сопереживание, понимание, отвращение к пережитому, вновь проблеск яростной, живой благодарности и искренней любви. Путь в три шага был очень долог, настолько, что десяток галактик наверняка успел погибнуть и возродиться.
Но — всё же — она встала рядом с ним. Её неровный испуг всё ещё опалял нервы, но он уже не был мёртвым ужасом перед пережитым — и перед самим Белиалом; теперь целительница вновь боялась за него.
Неуверенно протянув руку, женщина с глазами из малахита коснулась чужого лица, всё ещё идеально красивого в своём чеканном, невероятном совершенстве, медленно провела горячей ладонью по заострившейся скуле, что вот-вот готова была точно бы порвать бледную, как мел, кожу, обласкала кончиками пальцев тонкие губы.
— Нет, — тихо, очень тихо произнесла она, — нет. Не отпускай.
Деревом, склоняющимся в шторм, Эра прислонилась к мужу, уткнулась мокрым от воды и слёз лицом в его грудь, замерла, ничего более не желая. Сейчас всё остальное было неважно; по тонкой женской спине прокатилась нервная дрожь, но на том подступавший всё ближе крах её существа остановился. Больше не было ужаса и не было нужды прятаться в себе.
Она от невзгод могла укрыться в супруге, и он принял бы её, схоронив в укрытии собственных крыл.

Валькирия принадлежала ему целиком: душой, сердцем, телом, всей собою, принадлежала без остатка, и это было единственное в мире всём, что Эра ни за что не согласилась бы менять; Агриил сейчас был центром её вселенной, каждая мысль жрицы, измученной ужасом и холодом, обернулась к нему и была про него — полная надежды, которую он так щедро протянул жене, вложил в ту ужасающую пустоту, что грозила перемолоть её в звёздную пыль. Она нуждалась в нём, слепо и немного отчаянно, как в воздухе, без которого нельзя дышать, как в воде, без которой нельзя жить, она не могла существовать без него, просто не могла, и она ощущала это так же отчётливо, как капли влаги, стекавшие между лопаток. Красные, как кровь, что ушла в землю, дабы прорасти виноградными гроздьями, нити любви связались в такие узлы, что их было не распутать и даже не разрубить.
И жрица не хотела.
Тяжёлый ритм её сердцебиения отдавался рокотом в висках, а она, прижавшись к груди дьявола, медленно вдыхала его густой аромат, смешавшийся с жаром ванной комнаты.

— Я люблю тебя, — медленно проговорила она, коснувшись ладонью судорожно сжатого кулака мужа, — я так люблю тебя, что меня без тебя быть не может и не сможет более никогда.
Первое, очень робкое ответное прикосновение к сознанию архангела вышло смазанным, точно бы женщина забыла, как это делать, но уже мгновение спустя она сама распахнула разум и душу ему навстречу, позволяя ему заглянуть в самый дальний уголок, если бы он захотел, и купаясь во свету, которым он озарил её ледяной холод.[NIC]Era[/NIC]

+1

18

Он ждал. Так терпеливо, как только мог, его сознание плавилось от страха и боли, но он не позволял им взять верх. Теперь он имел над ними власть: однажды сломавшись и возродившись опять, он мог управлять этими чувствами и они замерли в стальных тисках воли. Была лишь любовь, только она была важна и  необходима и он возвращал жене то, что так безоглядно любил в ней, отдавая себя всего, без остатка. И бабочка, что несмело затрепетала крыльями, была укрыта сильными руками от всех невзгод.
Крик, раздавшийся после, заставил дьявола пошатнуться и всплеснуть крыльями, так наотмашь ударило воспоминание о другом крике там, в башне. Невероятное, немыслимое усилие сдержало и эту боль. Потом, сейчас нельзя. Только Эра и была важна сейчас. И он стоял, мучительно долго ожидая каждого нового шага, не позволяя своим эмоциям утопить её в боли. Вокруг бушевала сила, растворяя в себе всё. Целый район Берлина остался без света, но дьяволу было плевать, потому что вот она, его женщина, несмело касающаяся его лица едва заметными движениями. Он хотел перехватить ладонь и сжать её, но боялся испугать её снова.
— Не отпущу, — едва слышным эхом откликнулся он, глядя на прижавшуюся к нему женщину сверху вниз, помедлил мгновение — и обнял её крыльями, даря тепло физическое. Он не чувствовал боли ран, которым предстояло заживать ещё очень долго. Он не хотел забывать то, что произошло, а шрамы будут служить напоминанием и назиданием. И лишь лёгкое касание хрупких пальцев к его кулаку заставило его оцепенение слететь вуалью, он обнял жену и закрыл глаза. Она была здесь, она была с ним, всё остальное не важно.
— Больше жизни… — только и смог выговорить он, устремляясь навстречу её осторожному касанию и перестал существовать, отдаваясь ей целиком, без остатка.

Долгие мгновения они стояли, просто познавая друг друга снова, понимая, как жить дальше с новыми знаниями, а после свет угас, оставив после себя мягкое послевкусие. Сдёрнув с вешалки полотенце, дьявол набросил его на плечи супруги.
— Идём, — шепнул он в её макушку.
В гостиной было тепло, кот развалился где-то под батареей, сквозь огромные окна было видно, как Берлин укутывается в снежное покрывало. В камин полетела огненная искра, моментально расплескавшаяся по поленьям весёлым пламенем. Устроив супругу на ковре, дьявол ушёл на кухню и оттуда почти сразу донёсся пьянящий пряный аромат. Вернулся он с двумя дымящимися кружками глинтвейна, одну из которых вручил Эре. Распластав крылья по ковру он сел рядом, на расстоянии тепла, согревая. Им нужно было проговорить всё, что произошло, понять, как это могло случиться; это лучше всего было делать в тепле и неге, когда прошедшее кажется кошмарным сном. Карты вытащили их утром, а сейчас уже был вечер и прошедший день, к их великому сожалению, сном не был. Об этом свидетельствовал ещё плещущийся в глазах Эры страх и страшные раны на теле падшего ангела.
Поведя плечами, дьявол едва не вышиб кружку из рук жены и смущённо улыбнулся.
— Отвык, — признался он и подобрался, понимая, что начинать объяснения ему. — Я не знаю, как карты зацепили нас, — он смотрел в пламя, а в глазах плескались отражения произошедшего. Только теперь он дал волю страху и боли, позволяя говорить за него, потому что сам он на повторение подобного был не способен. Что-то там, в башне, сломалось в нём. Настолько, что он убил себя, лишившись части своей сути не задумываясь. — Я ведь очень тщательно вывел нас из этой реальности, сделал недоступными вероятности, в которых я жив, а ты вспомнила, кто ты есть. Но то, что они хотели сделать, оно не могло озарить их случайно, они знали, что Жрица вошла в силу, а Маг получил её — тебя, на руки. Это была очень грязная игра, рассчитанная на нашу с тобой смерть. Я не мог не позвать тебя, хотя очень старался этого не сделать, значит, нам противостоит кто-то, кто может манипулировать моим сознанием, а это под силу только одному существу. Отец начал свою игру, моя леди.

+1

19

Никому больше она не смогла бы открыться так; даже кузнецу, которого думала, что любила, столько времени — она всегда оставляла что-то своё глубоко в душе, что должно было принадлежать только ей. И только дьяволу жрица доверилась настолько, что отбросила всякие сомнения, всякий страх свой, без раздумий протягивая собственную душу в сложенных ладонях — и он отвечал ей тем же, позволяя золотой искрой, сияющим огоньком скользнуть в его естество, почувствовать и познать его всего, целиком, без остатка.
И в объятиях этих Эра вновь стала собой, подчистую вытравив в его тепле и любви пожиравшую её ужасающую пустоту.

Лёгкий треск поленьев успокаивал. Обменявшись взглядами с мужем, валькирия кивнула, отпуская его руки, устроилась на полу, сквозь приопущенные ресницы глядя в окно. Ей нравился зимний Берлин; такой её и нашёл вернувшийся дьявол — задумчиво вглядывавшейся в белый снег. Но она мгновенно отвлеклась от панорамы города, стоило только супругу сесть рядом, придвинулась ближе, легонько толкнулась лбом в его плечо, точно крупная кошка.
Волосы её уже высохли и крупными медными кольцами лились по плечам.

Эра легко, ускользающе улыбнулась, осторожно дотронулась до оперения пальцами, чувствуя твёрдость маховых перьев, и теперь в её движении не было страха, разве что лёгкая женская робость. Восхищённый взгляд, которым она наградила Белиала, был выразительнее тысячи слов, но всё же она заговорила, не в силах удержаться:
— Знаешь, когда я только вернулась в мир, тоже долго привыкала к этому — после бытности бескрылым оно немного оглушает… Они прекрасны. Спасибо, милорд.
Поставив кружку на пол и откинувшись назад, она за спиной дьявола потянулась к пледу, аккуратно сложенному на подлокотнике дивана и, стремительно развернув, укрыла их обоих тёплой тканью.

Подёрнутые лёгкой пеленою задумчивости зелёные глаза неотрывно смотрели в огонь, но Эра совершенно точно присутствовала здесь, в реальном мире, всем своим существом. Осторожным движением она накрыла тяжёлую ладонь дьявола своей, несильно сжала его пальцы, бережно прикоснулась к чужому сознанию вновь, позволяя супругу выплеснуть боль, которая давила на его разум после всего пережитого там, на границе иллюзий и реальности.

— Насколько я помню твои схемы на доске, милорд, мы считали Яхве мёртвым. Нет, не то, чтобы мы в это верили, но Он не проявлял себя явно с момента "смерти", и непонятно, что заставило Его начать теперь. Думаешь, это Его вмешательство заставило карты затеять это безумие? — Чуть помедлив, спросила жрица, сделала ещё один большой глоток глинтвейна. — Тогда Он должен знать, что ты жив. Я не могу сказать, что это невозможно, конечно, мы ведь не знаем, в какой части мультивселенной Он находится и чем вообще занимается, но что-то должно было натолкнуть Его на эту мысль — вопреки вероятностям, которые ты укрыл. Может быть, встреча с той тварью или возвращение Михаила… Его воскрешение громко разнеслось по вселенной — струны творения звонки, если уметь слушать.
Она чуть помолчала, потом добавила с глубоким отвращением, таящимся в голосе:
— В пользу того, что в этом всём — рука Яхве, говорит и сама попытка ритуала, завязанного на твоём убийстве. Понимаю, что этого, возможно, хотели бы многие, но настолько отчаянно и такими отвратительными средствами — пожалуй, что только Он, у других шизофрении не хватит. Удивительное безумие, если вдуматься. И я вот… Если честно, теперь сомневаюсь, чего именно стоило ждать по итогу: того, что ты умер бы, или того, что в самом деле обернулся бы в Разрушителя и устроил так жаждаемый Яхве апокалипсис. Он ведь последние несколько десятилетий только и пытается его устроить.

В её сердце медленно, но неотвратимо зрела злая, бескрайняя ненависть. Если до этого отношение к Присутствующему сформулировать Эра была не способна просто потому, что Он был безмерно далеко от её крошечного мирка, то теперь она окончательно уверилась, что единственное, чего Он заслуживает — пустоты небытия. Творец, в общем-то, никогда не был хорошим Богом и никогда не мог похвастать особым здравым смыслом, но последние события были изрядно безумны даже для Него.
Думать о том, что могло бы случиться, не приди им на помощь Михаил, не было сил. На мгновение спрятав лицо за привычным движением белого крыла, женщина легко мазнула по сознанию архангела тёплым чувством благодарности, золотой рыбкой проскользнув в водах пространства-времени, и снова откинулась на твердое плечо супруга.[NIC]Era[/NIC]

+1

20

Дьявол покачал головой, сделал глоток и притянул жену поближе. Его знобило от того, что произошло и это было более непривычно, чем крылья, появившиеся спустя пять тысячелетий. Супруга рядом, согревающий напиток и плед были весьма кстати. Осознание того, что Отцу едва не удалось завершить начатое, было очень неприятным и отвратительным. До этого момента он лично ни разу не оказывался в зоне пристального внимания Яхве, Отец был занят наследниками, пока старший сын делал то, что было велено. Но, видимо, теперь пришла его очередь.
— Не мёртв. — Покачал головой Агриил, зарываясь носом в рыжие волосы жены. — Вышел из игры. Смерть Бога сказалась бы на всём творении. Каждый атом несёт на себе его зашифрованное имя, если бы он умер или ушёл всё полетело бы к чертям; в начале тысячелетия уже было подобное, но тогда Люцифер справился с происходящим без меня. — Он с сожалением оторвался от созерцания тициановских локонов жены и продолжил. — Я уверен, что моя игра его не обманула. То есть, возможно, в первые пару дней, он верил в это, но… — Снова глоток горячего вина и глубокий вздох. — Жаль, это была неплохая мысль, хотя она могла значить для отца ещё и мой бунт. Теперь мы это можем узнать только от него самого. Прятаться дальше смысла нет.
Дьявол зябко передёрнул плечами и для надёжности завернулся в крылья, укрыв жену золотом перьев. Голова кружилась от потраченных сил и напряжения пережитого дня. Пожалуй, он хотел спать, что в этой ипостаси было более чем непривычно. Глаза лихорадочно блестели, голова начала противно ныть, а сердце колотилось где-то в районе затылка. Снова глубоко вздохнув, он вернул себя в условно конструктивное русло.
— Он отвратительно нормален, — с сожалением скривился падший ангел, — теперь я это точно знаю. Там, за гранью, мысли текут совершенно иначе, в них нет такой упорядоченности, которая прослеживается за Его волей. Он понимает, что сегодня начал войну. Люцифер бы остановился на том, что получил желаемое, но я не остановлюсь. — В серых глазах плеснулась боль и он с трудом перевёл дыхание. — Я едва не потерял тебя, Эра. Своими руками я уничтожил тебя, понимаешь? Это невозможно простить.
Дьявол замолчал, осознавая, что сам сказал только что. Его злость на отца вперёд его головы высказала очевидную вещь и теперь он очень ясно видел, что сотворил Яхве. Он был готов убить себя совсем, чтобы сломать картам игру, а тогда равновесие рухнуло бы в бездну, обрекая мультивселенную на скорую гибель. А если бы он не справился с Разрушителем раньше, это произошло бы и того скорее. Теперь дьявол понимал, за что его поблагодарила Смерть, которая слишком любит жизнь, чтобы собирать свою жатву прямо сейчас. И он ясно понимал, что без Михаила хорошего конца могло бы не быть. Супруга прижималась к нему, успокаивая и согревая, но помогало это слабо.
— Я убью его, — тихо пообещал он себе, прижимая женщину, которая была ему дороже всего. Теперь он говорил рассудочно, это был единственный выход избавить мультивселенную, которой и без того хватало проблем, от её главной проблемы. — Найду и убью, а силу потрачу на восстановление всего, что он разрушил, уничтожая равновесие собственного творения.
Он благоразумно оставил за бортом проблему собственного существования после — теперь ему было ради чего жить, поэтому он найдёт выход не сойти с ума от убийства грешника подобного масштаба, не может не найти. А Эра будет его путеводной нитью. Он склонил голову и заглянул в её глаза, вновь зелёные и сострадающие. Ей самой нужна была поддержка сейчас, но она нашла в себе силы успокаивающе касаться его разума. Его поцелуй горчил, а дыхание было прерывистым и горячечно жарким.

+1

21

Осторожно коснувшись тёмных волос супруга, Эра убрала их с его лица, путаясь в густом шёлке. Его поцелуй был горяч — и вымучен, отдавал на вкус дурной горечью, но она приняла его, взамен ответив сладостью мёда с лёгким привкусом хмеля. Сейчас дьявол нуждался в ней не меньше, чем она нуждалась в нём; и она, из этого понимания черпая силу жить, расцветала огненным бутоном, цветом папоротника.

Разметав белоснежные крылья по ковру, она упала на спину, увлекая Белиала за собою, но в её огромных глазах, подёрнутых лёгкой золотой дымкой, не было страсти, той, которую она испытывала обыкновенно, касаясь его идеального тела; была её сияющая любовь, густая и опьяняющая, как вино, и было сострадание. Супруг был для неё всем — миром и точкой отсчёта, она сейчас понимала это особенно остро, и было невыносимо просто переживать вместе с ним то, что упало на его плечи теперь.
Она чувствовала его, как саму себя: каждую мысль, каждую ноту бесконечной боли, отдающей кровью, каждый порыв его гнева, что был окрашен металлическим звоном соприкосновения клинков; она осознавала его муку, густо замешанную на пережитом и прочувствованном; и тогда Эра, отбросив прочь день сегодняшний, что стал им обоим пыткой хуже, чем мог бы придумать любой адский палач, потянула дьявола за собой, в тот свой крошечный мирок, который никогда и никому не показывала прежде.
— Закрой глаза, — прошептала она на ухо мужу, — закрой глаза и просто чувствуй. Не пытайся понять, чувствуй. Я хочу показать тебе.

Жившая в жрице сила была подобна огромному и невероятно спокойному озеру, окрашенному лишь тусклым лунным светом. Когда ей хотелось увидеть это, Эра обычно представляла ложбину между огромных гор, поросших густой зеленью лесов, но сейчас всюду царила умиротворяющая темнота, и только серебристые отблески плясали в ней. Воплощённая женственность, идеальный, в абсолют возведённый архетип женщины, пассивное, лунарное начало, не умевшее творить, но умевшее созидать и познавать через свою мягкую покорность, она одаряла супруга покоем, которого он никогда не смог бы познать сам. Она показывала ему мир сквозь себя саму, вместо отчаянно метавшегося разума, измученного загадками и яростью, позволяя обернуться только в чувства — и купала его в тишине своего тепла, оставаясь рядом, позволяя вновь и вновь приникать к безбрежным водам.
Её шелестящий шёпот проскальзывал в самое сердце, минуя разум, потому что предназначался вовсе не тому ratio, которым её супруг жил всегда, и в нём чувствовался тот восхитительный напев, которым певчая птица манила его из бездны за собой. Каждое слово — как открывшаяся тайна, как мягкий шорох страниц.
— Отпусти мысли. Позволь мне вести тебя.
Она показывала ему изнанку мироздания, мир, в котором жила она: мир, в котором были только чувства, а логика, взвешенная и холодная, оставалась неважной, и в этом мире она могла помочь ему, как он помог ей, протянув руку и из тьмы выведя обратно на свет. Отчаяние, горечь, боль, вина — всё, что мучило его там, в настоящем, утонуло в безмолвии первородного женского начала, взамен подарив её убаюкивающий покой.
Эра не имела власти над разумом, но была властна над душой; особенно — над его душой, особенно — сейчас; и жрица медленно, понимая, что в этом таинстве нет места спешке, одаряла его тишиной, давая отдохновение, которое было ему так нужно.

Через мягкое, глубочайшее наслаждение она уводила его за собой.
Каждое её прикосновение было пропитано чувственной, великолепной нежностью. Уважая его выбор, понимая, почему он отказался от исцеления, Эра не стала купать его раны в целительном золоте, но она родниковой водой уносила его боль, позволяя на время забыть о ней и сосредоточиться на том, что невозможно увидеть. Она гладила его спину, лаская горячими и чуткими пальцами позвоночник, напряжённые мускулы, нежила золотые крыла, любовно вновь и вновь дотрагивалась до лопаток в том восхитительном месте, что есть лишь у ангелов, где бархат кожи переходил в щекочущий шёлк перьев.
Её поцелуи были тихи и трепетны, каждый из них вновь и вновь окатывал его волной её восхитительной любви; из раскалённого золота и собственной души жрица медленно сплетала из небытия музыку, в которой можно было растаять, глядя не в мир внешний, но внутренний — и найти в нём душевный покой, дав измученному своему существу передышку от выматывающей, выворачивающей наизнанку боли.[NIC]Era[/NIC]

+1

22

Острый привкус отравы растворился в искреннем ответе жрицы. Она потянула его за собой, опускаясь на пушистый ковёр и он навис над ней израненным хищником, недоумевающим, почему добыча сама прыгнула в его руки. Она должна была его сторониться, не могла не делать этого после всего, что произошло и он остро ощущал свой собственный страх повторить тот ужас, что он сотворил с ней несколько часов — и вечность назад.
... И он закрыл глаза, открывая разум той единственной, что была предназначена ему миллиарды лет назад. Успокаивающая тьма, расцвеченная сотнями блуждающих огней, вызывала оторопь. Рождённый для битв, он остро ощущал свою неуместность здесь, разум твердил, что это слишком хрупкий мир, а память услужливо подсунула видение тела на холодных камнях.
Он вздрогнул, когда его сердца коснулись слова жены, этот голос было невозможно забыть и он пошёл за ним, несмело ступая в спокойные воды её разума, страшась разрушить безмятежность и покой этих вод. Вода накрыла его с головой, согревая и вытесняя боль минувшего дня на второй план. Он потянулся к жене, вновь ослеплённый, но умиротворённый. Мелькнуло и погасло вспышкой среди блуждающих огней ослепление, спалившее его душу до тла. И его унесло течением, как уносило всё остальное. Он вновь коснулся её губ, теперь его поцелуй пах морским бризом и сосновой смолой, перегретой на солнце. Он не мог дать ей ручеёк, но мог показать океан в безветрии, ленивый всплеск волн и сладкую истому от тёплой воды и солнца. Его руки изучали тело жены словно в первый раз. Горячка уходила, оставляя место безбрежному спокойствию и им двоим посреди безмятежности.
Он вдыхал её запах слаще луговых трав, даря в ответ прохладу летнего утра, предвещающую жаркий день, но лишившуюся за ночь изнуряющей духоты. Его прикосновения были исполнены нежности, рука об руку он шёл, доверившись ей, в лёгкий золотой закат и чёрную южную ночь.
Каждый шаг вместе с ней был шагом навстречу и он застонал от того, насколько близко она находилась. Или от того, что подалась назад? Он скучал о каждом прерванном касании, о каждом вдохе и в каждый новый падал как в водопад, уносящий в своём грохоте все невзгоды и оставляющий после себя лишь восторг единения. Того едининия, что ждали карты, но не смогли получить.
— Эра! — Жаркий шёпот разорвал тишину и дьявол испугался его, остановившись на мгновение, беспомощно улыбнулся и открыл глаза.
В том, чтобы держать их закрытыми, больше не было необходимости, он хотел видеть её, всю. Её прикосновения тревожили его инстинкты, распаляя и не давая вспыхнуть, но он горел. Ровный исцеляющий свет тянулся вслед за музыкой, что проходила сквозь их тела, заставляя двигаться в унисон. Он смотрел в глаза, манящие зелёным мхом лесной поляны и не мог отвести взгляда, настолько была прекрасна его жена. И он позволил себе шагнуть в её вселенную вновь, скрываясь от рассудочного, но теперь он видел Эру был с ней там, где хотел быть — и не было нужды таить свою суть. Он и не потаил, отпустив силу, что вспышкой в ночи открыла им путь вперёд и друг к другу. Вряд ли жена почувствовала что-то, кроме бескрайней любви и тихого шума волн о песчаный берег, но пальцы дьявола сомкнулись на чём-то постороннем, он лукаво улыбнулся и поцеловал жену, теперь до конца отдаваясь её миру.

+1

23

Она продолжала едва уловимо шептать что-то на ухо дьяволу, щекоча его тёплым дыханием, и каждое её слово, неразличимое само по себе, вплеталось в узор, в путеводную нить; золотой бабочкой, Полярной звездой жрица сияла во тьме, вспыхивая от каждого его касания ярче. Её спокойный, ровный огонь выводил на свет, позволяя не сжечь боль, но оставить её позади, растворить в глубине величественных вод.

Глубоко и медленно дыша, она смотрела на склонившегося к ней Белиала широко распахнутыми глазами, в которые можно было падать бесконечно, как в зелёную, зелёную траву, в ту, которой порос берег её озера. В его губах имя её, короткое и звонкое, обретало силу, о которой даже сама жрица не знала ранее; произнесённое на выдохе, за миг до того, как он взглянул на неё, слово заставило её рвануться ему навстречу, запутав пальцы в черноте его густых волос, и теперь дева битв всматривалась в идеальное лицо, с наслаждением видя, как уходит из его черт вымученное отчаяние, уступая место безбрежному спокойствию, поделённому на двоих.
Как он мог подумать, что она способна оставить его — и как она сама могла думать об этом? Как она смогла бы жить, не видя, не слыша, не чувствуя его рядом? Как вообще смогла бы жить, если её не существовало прежде, если только с ним, в его руках она наконец стала настоящей, созданная для него только и целую вечность плутавшая в сумерках?

Волна наслаждения, которую они чувствовали друг через друга, накрыла их с головою; Эра выдохнула, озаряя сознание мужа вспышкой лунного света, отразившегося на лёгкой ряби, и ускользнула на миг в его сознание, запутавшись уже, где была она и где был он. Сегодня им было даровано открыть друг друга заново, познать в касаниях к телу, в переплетении разумов, в запахе степных трав и шелесте тёмных лесов, и жрица на кончиках чутких пальцев сохраняла это новое знание.
В страхе потерять его навсегда она почерпнула сил и увидела, так чётко и ярко, что ни один ужас не стоит этого и что ни одна боль не способна отвернуть её от супруга, которому она была предназначена от момента своего творения.
— Позволь мне, — звякнуло в воздухе серебристым колокольчиком.
Она повалила дьявола на спину, и вновь всё затопила благословенная темнота её древних, как жизнь сама, сил. Эра наслаждалась им, позволяя ему упасть в её мир и взять всё, что ему хотелось бы, не давая ни на миг усомниться в самой себе.
Густо пах розовый вереск под луной, и странный, едва различимый напев всё звенел, вплетаясь в ткань реальности, а сама жрица была сейчас серебром и мёдом, полётом и танцем в ласкающем свете; и чувства её, лишённые даже намёка, оттенка власти разума, окутывали Белиала теплом и искрами разожжённых в ночи костров.

И когда жар стал нестерпимым, когда сквозь пухлые губы женщины вырвался тихий и густой, точно кровь, стон, она распахнула огромные крылья, белые, как первый снег, и подалась вперёд, упираясь узкими ладонями в ковёр за его головой, и её горячее дыхание вновь защекотало дьявола — лукавым обещанием, запахом диких цветов. Медные прядки длинных локонов, лившихся по её тонким плечам, падали вниз, касаясь его груди.
Протянув левую руку, валькирия коснулась лица супруга, живым, откровенным теплом лаская его бледную кожу, и улыбнулась: немного беспомощно, искренне. Затем — осторожное касание пальцев к бледным губам; Эра запрещала ему говорить. Вместо того она склонилась ниже, чувствуя сильные руки на своём теле, тревожившие мраморную кожу совершенным чувством близости, на миг задержала дыхание — и бесстрашно упала в его взгляд, опалив дьявола золотыми искрами своей любви. Она более не боялась его, и она не знала крика о своей вере ему и в него, что был бы громче.

Она любила его, и во всём мире не нашлось бы способа вырвать это чувство из её существа.
Сквозь ковёр и пол прорастали цветы, сотканные из солнечного света, и в их нежном сиянии тонули любые беды. Всё ждало до утра — эта ночь, умытая трепетом, принадлежала только им двоим, и не нужны были никакие другие мысли.

+1

24

Треск пламени в поленьях вторил ликованию падшего ангела. Он смог, сумел сделать так, что она ничего не поняла! Тем слаще будет миг, когда она получит этот подарок. Его счастье, безбрежное и безграничное, закружило его в водовороте и он опрокинулся на спину, желая разделить с ней происходящее. Врядли она знает сейчас причину, но она узнает, а он будет рядом. И бешенная стремнина пожхватила их, унося прочь из этого дня в день следующий, где не было места смертной муке. Небо над Берлином очистилось и звёзды молчаливым одобрением сияли в окна сквозь снежные узоры на стекле. В эту ночь не одна семья в мире обрела счастье лишь потому, что двум древним существам невозможно было вместить в себя это фантастическое чувство.
Он молчал, лишь позволяя дыханию и стонам наслаждения срываться с губ. Во всех его движениях, которыми он одарял свою жену, чувствовалась безраздельная нежность, он подавался вперёд, следуя за её лаской — и за ней, туда, где безудержным ликованием неслась её песнь. Страх разрушить всё исчез, рассыпался мириадами искр от костра и новый напев, густой и древний, бархатными нотами вплетался в её песнь. Тьмы и света не существует друг без друга — и их не существовало.
Она упала в его взгляд, но для неё там больше не было бездны, был лишь самый чёрный час, когда вся природа затаившись ждёт золота солнца, проснувшегося ото сна. Они летели сквозь тьму навстречу свету и сами были светом. Яростным пламенем и неугасимым сиянием жизни самой.
Древний напев путеводной звездой указывал им путь и два голоса сливались в чистейшую, дивную гармонию. Эра не могла творить, созидание стало её сутью, но мог он. И он творил: из переплетения судеб; из жаркого дыхания; из страсти, что опаляет; из горящей ровным светом любви. Он создавал мир, чтобы бросить его к ногам той, без которой не мог жить, отдавал себя всего этому потрясающему чувству — быть для неё. И она была там, в этом творении, озаряя его своим светом и вдохновляя. Их тела остались в цветах на ковре, но души их, крылатые и прекрасные, парили в первозданном ничто и в единении их рождалась новая вселенная. Финальная вспышка вернула их в реальность, распластав по ковру в переплетении дивных трав и собственных перьев. Камин догорал, озаряя стены неверным жаром углей. Тяжёлые крылья дьявола обнимали их двоих и в сладкой истоме говорить не хотелось совершенно. Но он заговорил и в голосе слышались отзвуки горных обвалов, пение ручьёв по весне, ураганного ветра и весёлый треск пламени на дровах. Если бы рядом были братья, они подивились бы тому, насколько его голос похож на голос Отца, но их не было на счастье обоих.
— Я не знал, — раскатилось в её разуме сияющим счастьем. — Не знал, что способен на это, ты показала мне путь. Ты была там вместе со мной и всё это по праву твоё.
Он протянул ей крохотный камешек, подобных которым на Земле не существовало, но были там, в её умиротворении и спокойствии, которыми она разогнала тьму в его душе. Поднявшись на локте, он заглянул в её лицо и обласкал своим теплом, бледные губы улыбались нежно и искренне а в серых глазах теплился лукавый отблеск углей из камина.
— Это ключ, моя леди. Ключ к нашему — твоему — творению. Я не знал, что могу творить, но как-то я смог. Всё, что ты показала мне; всё, что я смог дать тебе в ответ — настоящее. Наша вселенная, моя Эра. Только наша и ничья больше!
Он уткнулся носом в волосы, не зная, не понимая, как сказать то, что ощущал — и распахнутый навстречу жене разум сделал это за него.

+1

25

Длинные волосы жрицы разметались по пушистому ковру, когда она упала рядом с Белиалом, положив голову на его плечо, и улыбка, расцветшая на пухлых женских губах, была спокойна и полна тихого, светлого умиротворения. Изнутри подёрнутые золотым сиянием, густым и терпким, как пьяный мёд, глаза её сияли, как никогда прежде, и даже в сбитом, хрипловатом дыхании не было надрыва — только глубокое спокойствие, смешанное с густым, как патока, наслаждением.
Пожар ушёл, но осталось его тепло, и оно будет гореть ещё очень долго, в отблесках углей и сиянии звёзд.

Рокочущий голос дьявола уподобился сейчас плеску волн в шторм и грозу; столько бушующей, невероятной силы притаилось в его бархате, сжатой стальными тисками воли. Эра смято, тяжело выдохнула, заворожённо глядя на крошечный лазурный камешек, который супруг аккуратно вложил в её ладонь.
— Как?..
Но стоило ей заглянуть в его глаза, серые, как осеннее хмарое небо, как она поняла, что не нужно ничего спрашивать, да и думать тоже ни о чём не было нужно. Величайшая тайна творения, поделённая на двоих, лежала в том неосознаваемом явлении невероятного, сквозь которое постигала мироздание она сама. Не нужно было пытаться понять, потому что это не имело никакого значения; были только чувства, и в их безбрежном море легко и сладко было тонуть.
От крошечного амулета исходили волны тепла, щекочущего своей безмятежностью.
— Ты подарил мне больше, чем я когда-то бы посмела мечтать, — шепнула она, обнимая супруга одной рукой.
И на мгновение — короче, чем всплеск крыльев бабочки и дольше, чем вся вечность, — она вновь обласкала его губы поцелуем, открываясь навстречу. Только свет, только созидающий, восхитительный свет, связавший их друг с другом, и только тьма — вечная и спокойная; два дуальных начала, в чьём сакральном союзе был смысл бытия самого.

Так она и уснула, свернувшись в уютный кошачий клубок под огромными золотыми крыльями и без сомнений упав в распахнувшуюся навстречу темноту, пропахшую чуть горьковатым ароматом от его кожи и шелестом плотных перьев. Счастье, безграничное, безмерное счастье, в котором дьявол искупал жену, проросло в её существе, вытеснив любые дурные воспоминания, любое отчаяние; всё, что на прощание оставили им сошедшие с ума Басанос, ушло кровью в тёмную землю, чтобы из неё прорасти виноградными гроздьями.

Чего бы не добивался Присутствующий, желания Его разбились и рассыпались в прах, когда в переплетении чутких пальцев затеплилась искра новой вселенной, и сложно было представить более болезненный удар для того, кто мнил себя единственным Творцом. Завязавшиеся в узел вероятности лишь посмеялись над Ним.
Эра уткнулась горячим лбом в шею супруга.

А над зимним Берлином тонким, едва зародившимся серпом месяца серебрилась луна.

+1


Вы здесь » DC: Rebirth » Дневники памяти » They say [First of the Fallen, Shiera Sanders]